Преподобные отцы Тихоне и Георгие, молите Бога о нас!

Предлагаем вам их жития, написанные преподобным Паисием.

Паисий Святогорец: Житие преподобного Хаджи-Георгия

Житие преподобного Тихона Русского
Составлено его учеником, преподобным Паисием Святогорцем

Отец Тихон родился в России, в деревне Новая Михайловка, в 1884 году. Родители его, Павел и Елена, были людьми благочестивыми, а потому, естественно, и сын их, которого в миру звали Тимофеем, унаследовал их благоговение и любовь к Богу и с самого детства восхотел посвятить себя Ему.

Родители видели у своего чада великую ревность о Господе, но не решались дать ему благословение идти в монастырь, потому что он был крепок телом и имел живой характер. Они хотели, чтобы Тимофей повзрослел и умом, а затем уже решал, что ему делать. Тем не менее они благословили его на паломничество по монастырям на протяжении трех лет – с семнадцати до двадцати лет. Тогда он совершил длительное паломничество по обителям России и побывал приблизительно в двухстах монастырях. При их посещении он, несмотря на усталость от пути, не принимал тех услуг, которые оказывали странникам, с тем чтобы и самому иметь возможность подвизаться, и других не отягощать.

Однако как-то раз, оказавшись в одном селении, он сильно ослабел от голода, потому что в той местности ели только ржаной хлеб. Так как Тимофей не ел ничего, кроме хлеба, а ржаной хлеб имел неприятный запах и был похож на глину,  юноша не мог его есть и совершенно выбился из сил. Тогда он пошел к пекарю, к которому и до этого уже ходил, с тем чтобы еще раз попросить у него белого хлеба, потому что думал, что тот у себя должен был иметь хороший хлеб. Однако пекарь, еще издали заметив Тимофея, прогнал его.

Огорченный и обессилевший юноша нашел укромное место и со всей своей детской простотой взмолился: «Пресвятая Богородице, помоги мне, потому что я умру на дороге раньше, чем стану монахом. Не могу я есть этот хлеб». Не успел он закончить молитву, как внезапно является ему некая Дева со светлым лицом, дает ему булку белого хлеба и тут же исчезает! Тимофей растерялся. Он ничего не мог понять. В голове у него проносились различные догадки. Одна из них – может быть, дочь пекаря услышала его, пожалела и уговорила своего отца дать ему немного хорошего хлеба. Тогда юноша опять встал и пошел, чтобы поблагодарить его. Однако пекарь подумал, что Тимофей издевается над ним, и, разгневавшись, накинулся на него с руганью: «Иди прочь отсюда! Нет у меня ни жены, ни дочери!» После этого, поев благословенного хлеба и укрепившись также духовно, Тимофей продолжил свое паломничество по монастырям. Однако то необъяснимое событие не выходило у него из головы. Он оставался в недоумении еще долгое время, пока один монах не дал ему книгу с русскими чудотворными иконами Божией Матери, в которой он увидел икону пресвятой Богородицы «Кремлевская». Сердце у него затрепетало от благоговения, а глаза наполнились слезами благодарности. Он воскликнул: «Вот эта Дева дала мне белого хлеба!» С тех пор он еще ближе стал ощущать присутствие Пресвятой Богородицы так же, как ребенок чувствует присутствие своей матери.

Посетив монастыри своей Родины, он совершил паломничество на святую гору Синай, где прожил два месяца, а оттуда отправился в Святую Землю, где некоторое время подвизался в пустыне за рекой Иордан. Хотя пребывание на Святой Земле и способствовало укреплению его подвижнического настроения, он не обрел там покоя от суетного мирского духа нашего времени, разрушившего, к сожалению, своей так называемой цивилизацией даже святые пустыннические места, которые должны умиротворять и освящать души. Поэтому он был вынужден уйти оттуда на Святую Гору.

Но тут на него напал искуситель (диавол), узревший на основании своего многовекового опыта, что этот благочестивый юноша много преуспеет в духовной жизни и многим душам поможет спастись. Он попытался сбить его с выбранного пути. Когда тот вернулся из заиорданской пустыни в Иерусалим, чтобы в последний раз поклониться Святому Гробу и попрощаться со своими знакомыми, лукавый воспользовался как своим орудием двумя женщинами, не имевшими страха Божия. Они были землячками Тимофея и пригласили его к себе в дом якобы для того, чтобы передать ему записки с именами для поминовения на Святой Горе. Доверчивый юноша, имея одни лишь чистые помыслы, поверил этому и пошел с ними. Они же, замкнув за ним дверь, тут же подступили к нему с нечистыми намерениями. Он растерялся, покраснел, оттолкнул их, затем распахнул дверь и выскользнул из их «ястребиных когтей», как новый Иосиф, сохранив свою непорочность.

После этого он пришел на Святую Гору и, подобно невинному цветку, возрос в саду Божией Матери, преуспел и начал благоухать своими добродетелями, как мы увидим это позже.

Его первой обителью стал скит Буразери, где он прожил пять лет. Однако, не найдя здесь покоя из-за множества русских паломников, он взял благословение и перешел на Карулю, где подвизался на протяжении пятнадцати лет. Все время своего пребывания на Каруле он провел в суровых подвигах. Его рукоделием были большие и малые поклоны в соединении с молитвой Иисусовой и чтением. Книги он брал на время в монастырях, из которых получал также благословение – сухари от «избытков укрух». В благодарность за это он совершал дополнительно определенное число молитв по четкам. Таким образом он усердно подвизался, чтобы и внутренне стать Ангелом, а не только внешне иметь ангельский образ.

После Карули он перешел на мыс Капсалы (выше Калиагры), в келлию, принадлежавшую монастырю Ставроникита, и принял на себя заботу об одном старце. Когда этот старец умер, он, взяв у него заранее благословение, остался жить в его каливе. С тех пор он не только не ослабил своих духовных подвигов, но еще больше их усилил, за что и получил обилие благодати Божией, подвизаясь с ревностью и великим смирением.

Божественная благодать явила его людям, и многочисленные страждущие начали стекаться к нему за советом и утешением. Некоторые просили его принять священный сан, чтобы он мог еще больше помогать людям, через Таинство исповеди подавая им оставление грехов. Он и сам постепенно убедился, что действительно существует такая необходимость помогать людям, и согласился принять рукоположение.

Однако в его келлии не было храма, хотя он теперь был необходим. Не было у него также денег, но было великое упование на Господа. Итак, он помолился и пошел в Карею, веря, что Бог пошлет ему деньги, необходимые для строительства храма. Не успел еще отец Тихон дойти до Карей, как издали его заметил дикей русского скита пророка Илии и подозвал к себе. Когда он подошел ближе, тот говорит ему: «Один добрый христианин из Америки прислал мне немного долларов, чтобы я отдал их на строительство храма тому, у кого его нет. У тебя нет храма, поэтому возьми эти деньги себе».

Старец заплакал от волнения и благодарности Богу, поблагодарил также дикея и сказал: «Господь да помилует его», то есть человека Божия, который послал ему это благословение. Благий Господь, как Сердцеведец, позаботился о Своем храме еще прежде, чем старец попросил Его об этом, чтобы тогда, когда он будет просить деньги, они уже были готовы. Бог услышал его, потому что и старец с детства слушался Его и соблюдал заповеди Божии, получая за это небесные благословения.

Затем он нашел двух монахов-строителей, чтобы они, трудясь, в то же время творили молитву. Когда храм был закончен, он освятил его в честь Честного Креста, так как особо почитал его, а также с той целью, чтобы естественным образом избегать храмовых празднеств, потому что в день Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня положен пост, и день этот печальный. Старец не любил престольных праздников, потому что они нарушают безмолвие и отвлекают. Но при этом по своему безмолвническому крестовоскресному уставу духовно он имел праздник каждый день, строго подвизаясь и почти совсем не имея человеческого утешения в ущелье Калиагры, откуда созерцал небо и где переживал райские радости вместе с Ангелами и святыми. Когда кто-либо спрашивал его: «Ты здесь в пустыне живешь один?» – старец отвечал: «Нет, я живу вместе с Ангелами и Архангелами, со всеми святыми, с Божией Матерью и Христом».

Действительно, он постоянно чувствовал присутствие святых и помощь своего Ангела-хранителя. Однажды я пришел к нему и обнаружил, что, поднимаясь по ступенькам, он упал навзничь и застрял в дверях, так как на нем было много одежды. Я с трудом его поднял. Когда после этого я его спросил: «Что бы ты делал сам, старче, если бы меня здесь не оказалось?» – он с удивлением посмотрел на меня и уверенно ответил: «Мой Ангел-хранитель поднял бы меня».

Хотя он жил в пустынном месте один и в келлии у него почти ничего не было, он ничего и не желал иметь, чтобы внутри него пребывал Христос, потому что, где Христос, там рай, и для отца Тихона удел Божией Матери был земным раем.

На протяжении многих лет он не выходил в мир. Однако один раз, когда в Капсале случился пожар, его вместе с другими отцами вынудили поехать в Фессалоники в качестве свидетеля. Когда старец вернулся на Святую Гору, отцы спрашивали его:

– Какими тебе показались город и люди после стольких лет, что ты не видел мира?

Старец отвечал:

– Я видел не город с людьми, но лес с каштановыми деревьями.

Старец достиг такого духовного состояния святости потому, что очень полюбил Христа, смирение и бедность. В его келлии нельзя было увидеть ни одной удобной вещи, которой мог бы пользоваться человек. То, что он имел у себя в келлии, можно было в любом количестве найти выброшенным где-нибудь в канаве. Однако, какими бы старыми ни были вещи отца Тихона, для духовных людей они имели большую ценность, потому что были освящены. Даже на какие-то его тряпки люди смотрели с благоговением и брали их с собой как благословение. Все старое и неуклюжее, что он носил на себе, не казалось безобразным, так как украшалось внутренней красотой его души. Скуфьи он шил себе сам большой мешочной иглой из кусочков рясы. Несмотря на это, они распространяли вокруг себя большую благодать, чем драгоценные митры владык (если, конечно, в сердце епископа нет «драгоценной жемчужины» – Мф.13:46).

Однажды посетитель сфотографировал старца, как он был: в скуфье в виде мешочка и в пижаме, которую набросили ему на плечи, чтобы он не мерз. И сейчас смотрящие на эту фотографию отца Тихона думают, что он носил архиерейскую мантию, хотя это всего-навсего старая пестрая пижама.

Очень по душе ему были убогие вещи. Также он любил нестяжательность, которая сделала его свободным и дала ему духовные крылья. И так, с окрыленной душой, он сурово подвизался, не чувствуя телесного труда, как ребенок не ощущает усталости, когда исполняет волю своего отца, но, наоборот, чувствует любовь и нежность отца, которые, конечно, даже мысленно невозможно сравнить с Божественным благодатным утешением.

Как я уже сказал, его рукоделием были духовные подвиги: пост, бдение, молитва, поклоны и так далее, и не только за самого себя, но и за всех (живых и усопших). Когда он уже состарился и не мог подниматься после земного поклона, то привязал высоко толстую веревку и держался за нее, чтобы вставать. Таким образом, он и в старости продолжал делать поклоны, с благоговением поклоняясь Богу. Он соблюдал это правило до тех пор, пока не слег в кровать, после чего, отдохнув двадцать дней, перешел в истинную и Вечную Жизнь, где со Христом отдыхает уже вечно. До самой старости он постоянно соблюдал то же правило сухоядения, какое имел в молодости. Приготовление пищи он считал пустой тратой времени: хорошо приготовленная еда не соответствует монашеской жизни. Естественно, что после стольких подвигов и при таком его духовном устроении хорошая пища не вызывала у него никаких чувств, ибо в нем обитал Христос, Который услаждал его и питал райской пищей.

Во время своих бесед он всегда говорил о сладком рае, и из его глаз текли слезы умиления. Когда мирские люди спрашивали его о чем-либо, его сердце не отвлекалось на суетное.

То малое, что необходимо было ему для поддержания своего существования, он получал от своего небольшого рукоделия: каждый год он писал по одной Плащанице и получал за это пятьсот или шестьсот драхм (старец научился иконописи, живя в русском Белозерском скиту). На эти деньги он жил целый год.

Как я уже сказал, вкушал он мало и был очень неприхотливым в пище: одну смокву он разрезал на две части и съедал за два раза. Он говорил мне: «Ох-ох-ох, дитя мое, она слишком большая для меня!» – тогда как мне для насыщения нужно было съесть килограмм таких смокв.

Каждое Рождество старец покупал себе одну селедку, чтобы все радостные дни святок проводить с разрешением на рыбу. Однако скелет от нее он не выбрасывал, а подвешивал на бечевке. Когда приходил Господский или Богородичный праздник и разрешалась рыба, он кипятил в пустой консервной банке немного воды, два или три раза окунал скелет селедки в воду, чтобы вода начала немного пахнуть, и затем бросал в нее немного риса. Так он соблюдал разрешение на рыбу и осуждал себя за то, что в пустыне даже рыбный суп ест! Скелет он затем опять подвешивал на гвоздь до следующего праздника, вываривал, пока тот не становился белым, и только тогда выбрасывал.

Когда он замечал, что люди относятся к нему с благоговением, огорчался и говорил им: «Я не подвижник, а лжеподвижник».

Только под конец своей жизни он согласился на небольшой уход со стороны тех, кто его особо любил, так как не хотел доставлять им огорчения.

Когда кто-либо жертвовал ему что-нибудь съестное, он держал это у себя, а затем отсылал старцам в Капсалу. Если ему присылали деньги, он отдавал их одному благочестивому бакалейщику, чтобы тот покупал хлеб и раздавал его бедным.

Однажды кто-то прислал ему из Америки денежный перевод. Когда старец забирал его на почте, это заметил один мирянин и, будучи побежден помыслом сребролюбия, ночью пришел в келлию старца, чтобы ограбить его, надеясь найти у него еще и другие деньги. Вор не знал, что даже то, что старец тогда получил, он тотчас же отдал господину Федору, чтобы тот купил хлеба для бедных. Помучив старца, – сдавив ему горло веревкой, – он убедился, что у него действительно нет денег, и собрался уходить. Тогда отец Тихон говорит ему вдогонку: «Бог да простит тебя, дитя мое».

Этот злодей затем пошел к другому старцу с той же целью, однако там был схвачен полицией и сам рассказал, что был также у отца Тихона. Полицейский послал жандарма и попросил старца прийти на допрос, потому что вор должен был предстать перед судом. Старец огорчился и говорит жандарму: «Дитя мое, я простил вора от всего сердца».

Однако тот не придал словам старца ни малейшего значения, так как выполнял приказ, и принуждал его идти вместе с ним: «Давай быстро, старец! Здесь тебе нет ни «прости», ни «благослови»!»

В конце концов начальник пожалел старца и разрешил ему вернуться из Иериссоса к себе в келлию, потому что он плакал, как малое дитя, думая, что случившееся с ним станет причиной наказания для грабителя.

Когда он вспоминал об этом случае, то не мог своим умом понять происшедшее и говорил мне: «Ох-ох-ох, дитя мое, у этих мирских другой устав! Нет у них ни «благослови», ни «Бог да простит»!»

Сам же старец всегда употреблял слово «благослови» во всех его монашеских значениях, смиренно испрашивая благословения от других, чтобы затем и самому преподать благословение с пожеланием: «Бог да благословит тебя».

После обычного приветствия он заводил посетителей в храм, и они вместе пели «Спаси, Господи, люди Твоя…» и «Достойно есть…» Если была хорошая погода, выходили на улицу, под маслину, и он присаживался с гостями минут на пять. Затем с радостным видом вставал и говорил на ломаном греческом языке: «Я сейчас … угощение».

Он набирал воды из цистерны и наполнял ею кружку посетителя, затем также наполнял свою жестянку (консервную банку, которую он использовал также в качестве чайничка). Потом находил какой-нибудь лукум, иногда засохший, а иногда изъеденный муравьями, который, будучи благословением отца Тихона, не вызывал никакого отвращения. Приготовив все, старец осенял себя крестным знамением, брал воду и говорил: «Сначала я, благословите!» – и ждал, пока посетитель скажет ему: «Господь да благословит тебя», – иначе же не пил воды. После этого и сам преподавал благословение. Благословение от других он считал необходимостью, причем не только от священников или монахов, но также и от мирян, молодых и старых.

После угощения он ждал, не обратятся ли к нему посетители со своими вопросами. Если же видел, что перед ним человек праздный, который пришел только для того, чтобы как-то провести свое время, говорил ему: «Дитя мое, в ад пойдут и ленивые, а не только грешные».

Если же тот оставался и не уходил, старец оставлял его, заходил в храм и начинал молиться, и посетителю в результате приходилось уходить. Когда опять кто-нибудь хотел воспользоваться простотой старца для той или иной своей цели, отец Тихон с помощью Божественного просвещения узнавал это и говорил ему: «Дитя мое, я не знаю по-гречески. Пойди к какому-нибудь греку. Он тебя поймет хорошо».

Конечно, он никогда не жалел сил и времени, если видел у людей духовный интерес. Устами преподавая советы, сердцем и умом он молился. Молитва его была самодейственная, сердечная. Люди, которые приближались к нему, чувствовали это, потому что уходили укрепленными. И старец благословлял их, пока они не исчезали из вида.

Однажды его посетил отец Агафангел Иверит, будучи тогда еще диаконом. Когда он уходил, на дворе стояла тьма, так как еще не рассвело. Отец Тихон предвидел опасность, которая подстерегала диакона, и в этот раз даже поднялся на ограду своей хибарки, непрестанно его благословляя. Дойдя до косогора, диакон увидел, что старец все еще его благословляет. Он пожалел его и крикнул, чтобы тот не утомлял себя и шел в свою келлию. Однако тот невозмутимо, с поднятыми руками, подобно Моисею, продолжал молиться и благословлять. Тем временем, беспечно шествуя по своему пути, диакон внезапно попал в засаду охотников, которые выжидали кабанов. Один охотник выстрелил, но молитвы старца спасли диакона от смерти, а охотника от тюрьмы. Поэтому старец всегда говорил мне: «Дитя мое, никогда не приходи ко мне ночью, потому что ночью ходят звери, а охотники выжидают их в засадах…»

Также другому монаху, который помогал ему как певчий, он говорил, чтобы тот приходил на Божественную литургию утром, с рассветом. Во время же литургии он просил его оставаться в небольшом коридоре за пределами храма и там петь «Господи, помилуй»: он хотел чувствовать себя в полном одиночестве и быть свободным в молитве. Когда начиналась Херувимская песнь, отец Тихон был восхищаем благодатью на 20–30 минут, так что певец должен был много раз повторять Херувимскую до тех пор, пока не услышит его шаги на Великом Входе. Когда я после этого спрашивал его: «Что ты видишь, старче?» – он мне отвечал: «Херувимы и Серафимы славословят Бога».

Также он говорил: «Меня через полчаса опускает мой Ангел-хранитель, и тогда я продолжаю Божественную литургию».

Некогда его посетил отец Феоклит Дионисиат. Так как двери у отца Тихона были закрыты, а из храма доносилось умилительное пение, он не захотел беспокоить никого стуком в дверь и решил подождать, пока закончат службу, думая, что поют уже запричастный стих. Вскоре, открыв дверь, к нему вышел отец Тихон. Когда отец Феоклит вошел внутрь, то не нашел там никого. Тогда он понял, что это было ангельское пение.

Когда отец Тихон состарился и немощи все более давали себя знать, совершать Божественную литургию приходили отец Максим и отец Агафангел из Иверского монастыря, находящегося рядом. Они оставляли ему также Святые Дары, потому что он причащался каждый день. Благодаря своей благочестивой жизни он был всегда к этому готов.

Для отца Тихона почти каждый день года был пасхальным, и он всегда жил пасхальной радостью. Постоянно из его уст было слышно: «Слава Тебе, Боже, слава Тебе, Боже». Он и всем советовал: «Будем говорить «Слава Тебе, Боже» не только тогда, когда нам хорошо, но и тогда, когда к нам приходят испытания, ибо Господь попускает их как лекарство для души».

Старец очень скорбел о душах, страдавших от безбожной власти в России. Он говорил мне со слезами на глазах: «Дитя мое, Россия еще несет епитимью от Бога, но все переживет».

О себе старец совсем не заботился. Он также ничего не боялся, потому что имел великий страх Божий (был как бы связан им) и благоговение. Поскольку он подвизался с великим смирением, то не подвергался также опасности духовного падения. Следовательно, как ему можно было чего-либо бояться и что могло его устрашить? Демоны ли, которые трепещут при виде смиренного человека, или смерть, о которой он постоянно думал и к которой с радостью готовился? Он даже вырыл себе могилу, чтобы она была уже готовой, а также поставил крест, который тоже сделал сам, и написал на нем, прозревая время своей кончины, следующее: «Грешный Тихон, иеромонах, 60 лет на Святой Горе. Слава Тебе, Боже».

Всегда со «Слава Тебе, Боже» старец начинал любое дело и «Славой» заканчивал. Уже примирившись с Богом, он больше говорил «Слава Тебе, Боже», чем «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Он жил, как мы видели, в Божественном горнем мире, принимая участие в небесном славословии вместе с Ангелами во время Божественной литургии.

Так как в сердце у него возгорелся пламень Божественной любви, его, как я уже говорил, не волновали суетные вещи. Келлия у него была маленькой. В ней был один столик, на котором стояли иконы, а также неугасимая лампада и кадильница. Рядом висела его схима и потертая ряса. С другой стороны стены висело Распятие, а в углу лежали три доски, служившие ему кроватью, с рваным одеялом вместо матраца. Укрывался он старым стеганым одеялом с вылезшими наружу кусками ваты, которую растаскивали мыши, чтобы устилать себе норы. Сверху так называемой подушки лежало Евангелие и книга с беседами святителя Иоанна Златоуста. Пол его келлии, хотя и был дощатым, казался оштукатуренным, потому что его никогда не подметали. Грязь, попадавшая снаружи, вместе с волосами из бороды и головы, которые падали на протяжении многих лет, образовала настоящую штукатурку.

Отец Тихон придавал значение не очищению келлии, но очищению своей души, поэтому и сподобился стать сосудом благодати Божией. Он постоянно омывал свою душу слезами и пользовался толстыми полотенцами, потому что обычных ему уже не хватало. Старец достиг высокого духовного состояния. Его душа стала очень чувствительной, но поскольку его ум постоянно пребывал в Боге, он приобрел телесную бесчувственность, и поэтому не испытывал ни малейшего беспокойства ни от мух, ни от комаров, ни от вшей, которых у него были тысячи. Все его тело было искусано, а одежда покрыта красными пятнами. Помысел говорит мне, что, если бы насекомые даже шприцами сосали его кровь, он все равно этого не чувствовал бы. В келлии старца всему предоставлялась полная свобода: от насекомых до мышей.

Однажды один монах, увидев у него всюду снующих мышей, говорит ему:

– Отче, хочешь, я принесу тебе кошку?

Тот ответил:

– Нет, дитя мое, у меня уже есть кошка, в полтора раза больше обычной. Она приходит сюда, и я ее кормлю, глажу, а затем она уходит в свою каливу внизу ложбины и там безмолвствует.

Это была лиса, постоянно посещавшая старца, как добрая соседка.

У него была также дикая кабаниха, которая каждый год выводила потомство возле изгороди его садика, находясь под защитой старца. Когда отец Тихон видел охотников, проходивших в тех местах, то говорил им: «Дети мои, здесь нет больших свиней. Уходите».

Охотники думали, что нет диких кабанов, и уходили.

Святой старец, как заботливый отец, людям давал пищу духовную, а диких зверей кормил тем немногим, что имел. Но еще больше насыщал их своей обильной любовью, а мелким насекомым позволял питаться своей кровью.

Старец был крепкого телосложения, однако от многих подвигов постепенно истощился. Когда кто-либо спрашивал его: «Как поживаешь, старче, здоров ли?», – он отвечал: «Слава Тебе, Боже, хорошо, дитя мое. Я не болею, однако чувствую немощь».

Он очень огорчался, когда видел упитанных юношей, а особенно упитанных монахов, так как тучность несовместима с ангельским образом.

Однажды его посетил очень тучный мирянин и рассказал следующее:

– Старче, я имею телесную брань и нечистые помыслы, которые не дают мне никакого покоя.

Отец Тихон ответил ему:

– Если ты, дитя мое, послушаешься меня, то я с помощью благодати Христовой сделаю тебя Ангелом. Постоянно произноси, дитя мое, молитву: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», а также проводи все дни на хлебе и воде, лишь в субботу и воскресенье принимая пищу с небольшим количеством постного масла. Делай также по сто пятьдесят поклонов ночью, а после этого прочитывай канон Божией Матери, одну главу из Евангелия и житие святого на этот день.

Через шесть месяцев, когда мирянин опять посетил старца, тот не смог его узнать, потому что он полностью избавился от лишнего веса и с легкостью проходил через узкие двери его храма. Старец спросил его:

– Как сейчас твои дела, дитя мое?

Тот ему ответил:

– Сейчас я действительно чувствую себя, как Ангел, потому что меня не беспокоят ни плоть, ни нечистые помыслы. После того как я похудел, мне стало очень легко.

Такими практическими советами он наставлял людей, искавших его помощи. Кроме приобретенного опыта, он, благодаря своим суровым аскетическим подвигам, получил также Божественное просвещение. После наставлений следовали молитвы, силу которых очень чувствовали его посетители.

Он почти никогда не снимал своей епитрахили, так как часто случалось, что, поднимая ее с одного человека, он тут же простирал ее над другим, снимая с людей их грехи и подавая им облегчение через Таинство Божественной исповеди. То, в чем ему исповедовались, он тут же забывал и, таким образом, всегда видел людей хорошими, имея о всех одни чистые помыслы, так как его сердце и ум очистились.

Однажды один игумен спросил его:

– Старче, который из братии киновии самый чистый?

Отец Тихон ему ответил:

– Отче святый, все братия чисты.

Он никогда не ранил человека, но исцелял его раны бальзамом любви Христовой. Он говорил страждущей душе: «Дитя мое, Христос тебя любит, Он простил тебя. Христос любит больше всего грешников, которые каются и живут в смирении».

Он всегда подчеркивал важность смирения и говорил о нем так: «Один смиренный человек имеет больше благодати, чем множество людей. Каждое утро Бог благословляет мир одной рукой, но, когда видит смиренного человека, благословляет его двумя руками. Да, дитя мое, тот, кто имеет больше смирения, – больше всех!»

Также о девственниках он говорил, что им следует иметь и смирение, иначе они не спасутся одним своим девством, ибо ад переполнен гордыми девственниками.

– Если кто-то превозносится тем, что он девственник, – говорил отец Тихон, – Христос скажет ему: «Так как ты не имеешь также и смирения, ступай в ад». Тогда как тому, кто был грешником, но покаялся и теперь живет смиренно, с сокрушением сердца исповедуя, что является грешником, Христос скажет: «Иди, дитя мое, сюда, в сладчайший рай».Кроме важности смирения и покаяния, он подчеркивал также важность размышлений о Божественных предметах, то есть того, чтобы ум человека постоянно пребывал в Боге. Также он говорил о необходимости изучения Священного Писания и святоотеческих творений: «Эвергетиноса», «Добротолюбия», Иоанна Златоуста, Василия Великого, Григория Богослова, Максима Исповедника, Симеона Нового Богослова, аввы Макария и аввы Исаака.

– Изучение этих трудов, – повторял старец, – и душу согревает, и ум очищает. И тогда человек начинает ревностно подвизаться, приобретая добродетели. Когда же он не подвизается, то приобретает страсти.

Однажды он спросил меня:

– Ты, дитя мое, какие книги читаешь?

Я ему ответил:

– Авву Исаака.

– Да, дитя мое, это великий святой! Ни одной мушки не убил авва Исаак.

Этими словами старец хотел подчеркнуть великую духовную чувствительность святого.

Отец Тихон старался подражать святому Исааку не только исихастским духом, но и духовным благородством своих чувств, а также тем, что не отягощал собой ни одного человека. Он говорил монахам, что они должны жить аскетической жизнью, освобождать себя от попечений, а не работать, как рабочие, и не есть, как миряне, потому что трудом монаха являются поклоны, пост, молитва, и не только о себе, но и обо всем мире, о живых и об умерших. Работать же нужно немного, чтобы иметь самое необходимое и не отягощать других. Ибо от чрезмерного труда и попечений человек забывает Бога. Старец говорил:

– Фараон давал народу израильскому много труда и еды, чтобы тот забыл Бога.

Перед духовной беседой старец имел обыкновение сначала творить молитву, призывать Духа Святого, чтобы Он просветил его. То же самое он советовал делать и другим. Он говорил: «Господь оставил нам Святого Духа, чтобы Он нас просвещал. Он является Владыкой мира. Поэтому наша Церковь всякое богослужение начинает с молитвы «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины». Когда он говорил так о Святом Духе, лицо его изменялось, и многие благочестивые люди замечали эту перемену.

Некоторые посетители тайком фотографировали старца. Другие же испрашивали на то его благословение, и он с простотой позволял им это делать. Он немедленно вставал, шел в храм и надевал схиму. В одну руку он брал крест, а другой оправлял свою длинную бороду, собирая ее в пучок, и выглядел таким образом, как настоящий патриарх Авраам, особенно в последние годы своей жизни, когда стал полностью убеленным как внутри, так и снаружи. Приготовившись к фотографированию, он становился под маслиной, будучи в этот момент похожим на маленького ребенка. Созрев духовно, старец стал подобен малому незлобивому дитяти, каковым нас призывает уподобляться Христос.

Монахи, пользовавшиеся его духовными советами, когда он состарился, стали чаще посещать его, чтобы оказать ему какую-либо помощь. Они спрашивали его:

– Старче, может, ты хочешь, чтобы мы накололи тебе дров?

Он отвечал:

– Потерпите, если я не умру летом, тогда наколете мне дров на зиму.

В 1968 году он почувствовал приближение смерти и начал постоянно говорить о ней. Последние телесные силы оставляли его. После праздника Успения Божией Матери (15 августа) он слег и пил одну только воду, так как чувствовал внутренний жар. Однако, даже находясь в таком состоянии, он по-прежнему не хотел, чтобы кто-нибудь жил рядом с ним и препятствовал его непрестанной молитве.

Шестьдесят лет, дитя мое, я, будучи монахом, непрестанно повторял: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя».

Когда приблизилась последняя неделя его земной жизни, он попросил меня остаться с ним, потому что нам вскоре предстояло разлучиться, ибо он должен был отойти в Жизнь Вечную. Однако даже на протяжении этих десяти дней он не оставлял меня возле себя на все время, но после того, как я оказывал ему небольшую помощь, просил меня уходить в соседнюю келейку и там молиться. Конечно, у меня не было всего необходимого, чем я мог бы облегчить его положение. Но поскольку его изнуренное тело никогда не знало отдыха, то даже малейшая помощь казалась ему очень значительной.

Однажды я купил два лимона и сделал из них лимонад. Выпив немного, он освежился и с удивлением посмотрел на меня: «Ну и ну, дитя мое, эта вода очень хорошая! Где ты ее нашел? Христос да даст тебе сорок золотых венцов».

Кажется, он никогда не пил лимонада, а если и пил, то только когда был очень маленьким, и уже забыл его вкус.

Так как он неподвижно лежал в кровати, лишившись последних телесных сил, и не мог подняться, чтобы пойти в храм Честного Креста, где с благоговением служил литургию на протяжении многих лет, то попросил меня принести ему для утешения крест со святого престола. Когда он увидел крест, его глаза засияли. С благоговением облобызав его, он сжал его в своей руке – крепко, со всей силой, которая у него оставалась. Я перевязал крест стебельком базилика и говорю ему:

– Старче, хорошо пахнет?

Он мне ответил:

– Рай, дитя мое, пахнет намного лучше.

В один из последних дней его жизни я вышел, чтобы принести ему немного воды. Когда, вернувшись, я открыл дверь и вошел в келлию, он вдруг посмотрел на меня с удивлением и спросил:

– Ты святой Сергий?

– Нет, старче, я Паисий.

– Только что, дитя мое, здесь была Божия Матерь, святой Сергий и святой Серафим. Куда они пошли?

Я понял, что что-то произошло, и спросил:

– Что сказала тебе Матерь Божия?

– Пройдет праздник, и Она меня заберет.

То был вечер накануне Рождества Божией Матери, 7 сентября 1968 года, и через три дня, 10 сентября, старец упокоился в Господе.

За день до своей кончины он сказал мне:

– Завтра я умру и хочу, чтобы ты не спал, и я мог бы тебя благословить.

В тот вечер мне было особенно жаль его, потому что он принял на себя труд три часа непрестанно держать свои руки у меня на голове, благословляя и лобызая меня в последний раз. В благодарность за воду, которую я поднес ему напоследок, он сказал мне:

– Возлюбленный мой Паисий, мы, дитя мое, будем иметь любовь во веки веков. Любовь наша имеет великую цену. Ты будешь молиться здесь, а я – на Небе. Верую, что Бог помилует меня, потому что шестьдесят лет, дитя мое, я, будучи монахом, непрестанно повторял: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя».

Также он сказал:

– Теперь я буду служить в раю. Ты же молись здесь, и я каждый год буду приходить, чтобы повидаться с тобой. Если ты останешься в этой келлии, я буду рад. Однако, как Богу угодно, дитя мое. У меня есть для тебя припасы – консервы на три года. И он показал мне шесть маленьких баночек сардин и четыре баночки кальмаров, которые кто-то давно принес ему и которые остались у него лежать на том же месте, куда их положил посетитель. (Для меня этих консервов не хватило бы и на неделю.)

Старец повторял:

– Мы, дитя мое, будем иметь великую любовь во веки веков, и я буду каждый год приходить повидаться с тобой. Из его глаз все время лились слезы.

Воистину, те последние десять дней, которые я находился возле старца, были для меня самым большим благословением Божиим, так как за это время я получил большую пользу, чем в любой другой мой приход сюда, ибо мне была дана возможность немного пожить рядом с ним и лучше узнать его. Наибольшее впечатление на меня произвело то, насколько сильно его волновал вопрос спасения души. Рядом с его кроватью лежали приготовленные письма, которые мне сразу же после его смерти следовало разослать почтой его знакомым епископам, чтобы они его поминали. Он завещал мне пригласить епископа, чтобы тот прочитал над ним разрешительную молитву. Также он заповедал оставить его в могиле до Второго Пришествия Христова и не вынимать из земли.

Я сообщил в монастырь, что наступили последние часы отца Тихона, и оттуда пришел отец Василий, чтобы вместе со мной приготовить его к отшествию. Было видно, как мало-помалу старец угасал, словно лампада, в которой масло заканчивается и остается только в фитиле, так что огонь делает уже свои последние вспышки.

Освященная душа его отошла от нас, оставив нам свое тело и невосполнимую пустоту. Мы вдвоем приготовили тело, а утром оповестили о смерти старца других отцов. Священники, которые знали отца Тихона, с благоговением совершили его отпевание. Своим отшествием он оставил в наших душах боль, так как его присутствие утоляло боль и подавало утешение. Теперь старец будет посещать нас с Небес, подавая нам еще большую помощь. Ибо он сам обещал: «Я буду приходить каждый год, чтобы увидеться с тобой».

Прошло целых три года, но он мне не являлся. У меня уже начали возникать помыслы: «Может быть, я в чем-то согрешил?» Однако через три года он посетил меня. Если старец подразумевал, что «каждый год» начнется через три года, это меня очень утешает, тогда выходит, что причина задержки была не во мне.

Итак, первое посещение было 10 сентября 1971 года, после полуночи. Творя молитву Иисусову, я внезапно увидел старца, входящего в келлию. Я бросился ему в ноги, обнял их и начал с благоговением лобызать. Однако непонятным для меня образом он высвободился из моих рук. Я лишь увидел, как он вошел в храм и исчез там. Конечно, любой растеряется, если с ним произойдет такое. Так же, как не сможет объяснить этого с помощью логики, почему это и называется чудом. Я сразу же зажег свечу – когда все это произошло, у меня горела одна только лампада, – чтобы отметить в календаре день появления старца и запомнить его. Когда я увидел, что то был день смерти отца Тихона (10 сентября), очень огорчился и начал укорять себя, что совершенно об этом забыл. Верю, что добрый отец простил меня, так как весь тот день от рассвета до заката у меня в каливе были посетители. Я забегался, устал и совершенно обо всем забыл, иначе бы я что-нибудь предпринял, чтобы и самому получить пользу и старцу доставить маленькую радость всенощной молитвой.

Не знаю, являлся ли он другим до того, как впервые посетил меня. Во всяком случае один раз он явился в моей келлии одному незнакомому мне монаху (жившему ранее в монастыре Каракаллы), отцу Андрею.

Тот пришел ко мне в келлию, чтобы я помог ему в одном деле. При этом ни я его не знал, ни он меня. Он ожидал меня снаружи, под маслиной, думая, что меня нет дома. Я же был в мастерской, и меня не было слышно: я покрывал лаком иконки. Закончив дело, я запел «Святый Боже…» и вышел. Когда отец Андрей увидел меня, с ошеломленным видом рассказал следующее:

– Пока я ждал тебя под маслиной, веки у меня смежились, однако я продолжал все чувствовать. И вот вижу я некоего старца, выходящего вон из-за тех кустов розмарина, и он мне говорит:

– Кого ты ждешь?

Я ему отвечаю:

– Отца Паисия.

Старец мне сказал:

– Он здесь, – и показал пальцем на келлию.

В тот момент я услышал, как ты поешь «Святый Боже…», и ты вышел. Отец Паисий, это, должно быть, какой-то святой – я это сразу почувствовал. Такое я уже видел и раньше!

Тогда я рассказал ему немного о старце и сказал, что там, за кустами, находится его могила. Вокруг нее я посадил кусты розмарина, которые выросли и скрыли ее, чтобы его останки не попирали ногами, ибо он завещал не вынимать их из могилы.

Думаю, из того немногого, что я упомянул и что написал о жизни честного старца, многое поймут те, которые имеют опыт духовной жизни. Те, которые живут смиренно и незаметно, понимают, насколько несправедливо видеть в святых одни только внешние добродетели, которые нельзя скрыть, и только их описывать, тогда как настоящее духовное богатство святых является для нас почти неизвестным. То немногое, что мы обычно знаем о святых, становится известным либо потому, что они не смогли этого скрыть, либо из-за того, что их великая любовь заставила сотворить эту духовную милостыню.

Только Бог знает духовную меру святых. Даже сами святые ее не знали, так как измеряли только свои грехи, а не свою духовную меру. Имея в виду это правило святых, которые не любили человеческих похвал, я постарался ограничиться в описании лишь необходимым.

Верю, что рад будет и отец Тихон и не станет жаловаться, как жаловался ему его друг старец Силуан, когда отец Софроний в первый раз опубликовал его жизнеописание. Тогда старец Силуан явился отцу Тихону и сказал: «Этот благословенный отец Софроний написал множество похвал в мой адрес. Я бы этого не хотел».

Поэтому они и являются святыми. Бог прославил их, потому что они избегали человеческой славы.

Молитвы отца Тихона и всех ведомых и неведомых святых да помогут всем нам в эти трудные времена, которые мы переживаем. Аминь.

(Ниже приведена молитва старца, которую он написал с великой скорбью и многими слезами и которую посылал страждущим душам в Россию подобно бальзаму из удела Божией Матери.)

Слава Христовой Голгофе!
О Божественная Голгофа, освятившаяся Кровью Христовой! Просим тебя, скажи нам, сколько тысяч грешников благодатью Христовой, покаянием и слезами ты очистила и ввела в Брачный Чертог рая! О Христе Царю, Своей неизреченной любовью и благодатью Ты наполнил кающимися грешниками все небесные дворцы. Ты и здесь, долу, всех милуешь и спасаешь. И кто может достойно возблагодарить Тебя, даже если бы имел ангельский ум! Грешники, поспешите. Святая Голгофа открыта, и Христос благоутробен. Припадите к Нему и облобызайте Его святые ноги.
Только Он, будучи благоутробным, может исцелить ваши язвы! О! Мы будем счастливы, когда многоблагоутробный Христос удостоит нас с великим смирением, страхом Божиим и горячими слезами омывать Его пречистые ноги и с любовью лобызать их. Тогда благоутробный Христос соблаговолит омыть наши грехи и откроет нам двери рая, где в великой радости вместе с Архангелами и Ангелами, Херувимами и Серафимами и со всеми святыми мы будем вечно славить Спасителя мира, Сладчайшего Иисуса Христа, Агнца Божия, вместе со Отцем и Святым Духом, Единосущную и Нераздельную Троицу.
Иеромонах Тихон, Святая Гора.

Жизнеописание старца составлено 26 мая 1977 года, в день памяти святого апостола Карпа, в келлии Честного Креста, монастыря Ставроникита. Слава Тебе, Боже!

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Паисий Святогорец: Житие преподобного Хаджи-Георгия
• Старец Паисий Святогорец: Смирение – самый сильный, шоковый удар по диаволу
• Святой Паисий Святогорец. Брось свои старые счёты в огонь любви

Преподобные отцы Тихоне и Георгие, молите Бога о нас!

Предлагаем вам их жития, написанные преподобным Паисием.

Паисий Святогорец: Жизнеописание  преподобного Тихона Русского

Житие преподобного Георгия (Хаджи-Георгия), составленное преподобным Паисием Святогорцем

Преподобнейший отец наш Георгий родился в селении Кермира Кесарии Каппадокийской в 1809 году. Родители его были богаты не только добродетелями, но и вещественными благами, которые щедро раздавали бедным. Его отца звали Иорданис, он был родом из Кермиры, а мать Мария была из Гелвери.

Родив двух детей, Гавриила (Хаджи-Георгия) и Анастасия, они стали жить, как брат и сестра.

Мать с детства привыкла к подвижничеству. Её  сестра была монахиней, и она со своими детьми часто посещала её. Маленький Гавриил слышал от своей тётки разные рассказы о жизни подвижников и в его детском сердце загорелось желание стать монахом. Он старался подражать им – строго постился и молился.

Его отец Иорданис также был благочестивым человеком. Он занимался торговлей и большую часть времени проводил в разъездах. Это давало Марии возможность жить просто и заботиться о «едином на потребу». Вместе с маленьким Гавриилом, который отличался большим благочестием, она с другими женщинами ходила на ночные службы в пещерные храмы или небольшие загородные церкви. Можно сказать, что даже молоко благословенной матери, которым питался Гавриил, было пропитано подвижничеством.

Гавриил немного подрос и пошёл в школу. Хоть он и был очень смышлёным, наука ему не давалась. Он никак не мог научиться читать. Похоже, в этом было особое Божие устроение – чтобы чудесным образом выучилось читать это благословенное чадо. Целых четыре года мучился маленький Гавриил в школе, но не научился читать даже по слогам. Родители и учитель ругали его, и Гавриил убегал в пещеры. В окрестностях Кермиры, или, по-другому, Кермиля, была пещера с отпечатком стопы святого великомученика Георгия, туда чаще всего и убегал маленький Гавриил. Постился и молился со множеством земных поклонов, а когда чувствовал изнеможение, ел траву, что растёт в горах.

Однажды он пропал на месяц; нашёл пустынников, которые жили в горах, и стал подвизаться вместе с ними, живя в отдельной пещере. Потом его нашли родители и с тех пор перестали ругать за то, что он не может научиться читать.

Как-то раз мать ему сказала:

– Гавриил, дитя моё, пойди в церковь и попроси Божию Матерь помочь тебе научиться читать.

В их приходском храме была чудотворная икона Богородицы. После трёхдневного поста и многочасовых коленопреклонённых молитв маленький Гаврил ночью, чтобы его не увидели люди, пошёл в храм молиться.

У притвора храма он встал на колени и принялся со слезами молиться, потому что двери были заперты.

Он просил Божию Матерь: «Царица Небесная, помоги мне научиться читать!» Вдруг двери церкви распахнулись, вошла Богородица, взяла мальчика за руку, подвела его к иконе Христа и сказала: «Сыне Мой, пусть маленький Гавриил научится читать». «С этими словами, – рассказывал сам старец, – Она меня благословила, поцеловала и сказала: “Теперь ты умеешь читать”. И вошла в северную дверь алтаря».

Гавриил, видя, что Она не выходит, сам вошёл в алтарь. Обыскал весь храм, но найти Её не мог.

Подошло время службы. Сторож, увидев открытые двери, Гавриила в храме, не зная, что и подумать, в недоумении спросил:

– Как ты здесь оказался ?

Гавриил в подробностях рассказал ему, как всё было. Сторож, дабы убедиться в истинности его слов, дал ему книгу. Гавриил стал читать красиво и чётко.

– На самом деле, это была Божия Матерь! – удивился сторож.

После такого чудесного события родители и все родственники стали весьма почитать Гавриила.

А он продолжал ходить в пещеры и подвизаться.

Собирал друзей и строил вместе с ними маленький монастырь с храмом и кельями, в котором сам был игуменом.

В четырнадцать лет Гавриил со своими родственниками поехал в Константинополь, так как стало известно, что дядя его, который жил там, перешёл в мусульманство. По дороге в столицу они проезжали одним пустынным местом, и помысел сказал ему, что здесь обитают пустынники, которых можно попросить помолиться о дяде. Гавриил оставил своих спутников и стал искать в лесу пустынников, но никого не нашёл. Он сбился с дороги и в отчаянии просил о помощи святого Георгия.

Вдруг перед ним предстал святой в воинском одеянии, со светлым лицом, и спросил:

– Ты потерял дорогу, Гавриил ?

– Да, – ответил мальчик.

– Иди ко мне, – сказал святой Георгий и принял его к себе на коня. Гавриил тут же догнал своих спутников, которые удивились, увидев его, и прославили Бога!

Приехав в Константинополь, он вместе с родственниками с болью в сердце пошёл к своему дяде.

Дядя Гавриила занимал высокий пост при дворе султана Махмуда II (1808–1839). Некогда, за то, что он повелел у себя на родине сделать некоторые постройки, армяне из зависти оклеветали его перед турками. Чтобы избежать верной смерти, дядя, к сожалению, принял ислам. После этого он, конечно, стал пользоваться большим доверием у султана.

После встречи с дядей родственники возвратились на родину, а Гавриил остался в Константинополе и непрестанно молился. Он приложил много усилий к тому, чтобы дядя его вернулся в христианство, и не только дядя, но и один священник, и ещё несколько человек, которые тоже перешли в ислам от страха. Тёплые молитвы Гавриила, коленопреклонения и пост привлекли милость Божию. Дядя и остальные стали сначала тайными христианами, а позднее переехали в Смирну.

Дядя прислуживал в одном из храмов, подвизался ревностно в покаянии и почил в светлый день Воскресения. Священник же и остальные с ним тоже ревностно подвизались и почили в покаянии в Смирне.

Четыре года жил Гавриил при дворе султана и произвёл на него впечатление своей подвижнической жизнью. Султан удивлялся: «Юноша совершенно равнодушен к человеческой славе и мирским удовольствиям! Довольствуется тёмным подвалом, ест раз в день горсть размоченного в воде ячменя! Ночь напролёт молится, часами без перерыва кладёт поклоны!» Удивлялся султан, видя всё это, и спрашивал у своих придворных: «Кто научил этого юношу так поститься и молиться?»

Святая жизнь маленького Гавриила произвела на султана такое сильное впечатление, что он сам тайно принял христианство.

Позднее сам старец Хаджи-Георгий говорил так: «Султан Махмуд потом стал любить христиан.

Если до того христиане не могли ни отремонтировать старый храм, ни построить новый, то во время его правления было издано больше двух тысяч фирманов о строительстве новых церквей…

Ещё он пожертвовал две большие иконы, святого Иоанна Предтечи, которого очень почитал, и отца его, пророка Захарии, и одно серебряное паникадило.

Покровительствовал Иерусалимской Патриархии, которая должна была евреям тридцать шесть тысяч золотых лир. Султан потребовал себе все расписки и порвал их, а евреям строго приказал впредь не требовать этого долга с Иерусалимской Патриархии. Он изменил многие турецкие обычаи и много помогал христианам. За это турки, конечно, его убили, а всем объявили, что он умер своей смертью».

Проведя четыре года в Константинополе при дворе султана и вернув многих людей ко Христу, Гавриил в возрасте восемнадцати лет стал думать и о собственном спасении. Со слезами постоянно день и ночь он просил Божию Матерь направить его на путь спасения.

Как-то раз он был на литургии в храме Патриархии и со слезами просил Божию Матерь перед Её иконой, что находится за Патриаршей кафедрой, указать ему путь. После службы он не покинул храм, но с сильной верой и детской непосредственностью продолжал просить Богородицу указать, как ему поступить. Вдруг, как сам старец Хаджи-Георгий рассказывал потом, он увидел Царицу Небесную, Которая от иконы шла к нему.

На Ней было светлейшее белое одеяние. Она подошла и спросила:

– Чего ты хочешь ?

– Хочу спастись, – ответил Гавриил.

Тогда Богородица ему говорит:

– Иди к внешним воротам Фанара, к лестнице, там увидишь одного монаха, поезжай с ним на Святую Гору.

Сказав это, Божия Матерь вошла опять в Свой образ.

Гавриил радостный побежал к лестнице. Он увидел почтенного монаха, худого, с длинной седой бородой. Это был игумен афонского монастыря Григориат, отец Григорий. Гавриил упал ему в ноги и стал просить взять с собой на Афон. Но афонский  игумен ему сказал:

– Святыми отцами и патриаршими повелениями  запрещено принимать на Афон детей, как ты, и юношей без бороды. Нечего и просить, на Афон ты пока поехать не можешь.

Услышав отказ, Гавриил сильно опечалился. Он рассказал о том, что видел Божию Матерь и что это Она повелела ему обратиться к игумену. Но старец-игумен ни под каким видом не хотел брать Гавриила с собой на Афон и не придал никакого значения особому указанию Госпожи Богородицы, Которая может поступать и вопреки человеческим правилам, какими бы хорошими они ни казались.

Разговор происходил в присутствии капитана корабля, на котором игумен Григорий приплыл в Константинополь. Он посочувствовал Гавриилу и сказал ему так:

– Ты спрячься на корабле, а когда приплывём на  Афон, выйдешь к старцу.

Из Константинополя Гавриил отплыл в 1828 году, и через несколько дней корабль причалил у монастыря Григориат. Гавриил вышел из своего укрытия и упал игумену в ноги со словами: «Богородица привела меня на Афон». Из глаз его катились слёзы. Но игумен всё равно стоял на своём – не хотел принимать в монастырь. Он даже избегал с ним встречаться. Но отцы монастыря переубедили своего старца, и он, наконец, принял Гавриила.

Ему сразу назначили послушание помощника повара, и он стал усердно служить братиям и ревностно подвизаться в духовной жизни.

Однажды, когда Гавриил был ещё новоначальным монахом, под престольный праздник святителя Николая из-за плохой погоды рыбаки не ходили в море, и отцы переживали, что останутся без рыбы и угостить гостей будет нечем. Но Гавриил был спокоен, потому что знал, что для Святителя добыть рыбу проще простого. Он попросил Святого, и на монастырский причал накануне праздника стала чудесным образом сама выбрасываться большая хорошая рыба. Отцы с радостью принесли её в монастырь и приготовили, славя Бога.

После этого события Гавриил ушёл на Кавсокаливью, чтобы избежать почестей от отцов монастыря.

В монастыре Григориат он прожил примерно два месяца. Там он узнал, что в скиту Кавсокаливьи есть один опытный духовник, папа-Неофит Караманлис, его земляк, ревностный подвижник, отмеченный Благодатью Божией.

К нему в каливу святого Георгия и направился Гавриил. Папа-Неофит принял юношу с радостью, потому что увидел на лице у него свет Благодати Божией.

В это время на Афоне было много турецких солдат: в Греции поднялось освободительное восстание (1821–1830). Чтобы уберечь юношу от варварства турок, отец Неофит поселил его в пещере преподобного Нифона, где сам подвизался большую часть времени. В этой пещере Гавриил усердно подвизался четыре года, не видя никого, кроме своего старца, который приходил к нему и причащал Святых Таин.

Гавриил возмужал, турок на Афоне стало меньше, и он перешёл к своему старцу папа-Неофиту в скит, в каливу святого Георгия, где подвизались с ним ещё девять братий.

Хотя Гавриил был всего лишь послушник, он показывал рассуждение и опытность преуспевшего в духовной жизни монаха. То есть это был связной Церкви, подключённый к источнику Божественной Благодати.

Однажды во время молитвы он услышал голос своего старца, который просил: «Братья мои, спасите меня!» Гавриил побежал к старшему из братии и передал ему это, но тот, увы, заругался:

– Ты в прелести! Иди лучше и читай своё правило. Тоже, услышал голос старца!

Гавриил послушался и вернулся в свою келью.

Принялся опять за молитву, но ещё сильнее услышал душераздирающий крик старца: «Братья, спасите! Я на перевале у Керасьи, возле Креста. Умираю. Помогите!»

Гавриил опять идёт к старшему брату и говорит ему:

– Наш старец в опасности. Он наверху, возле Креста.

Но брат ещё пуще забранился:

– Да ты в своём уме ? Как ты от Креста можешь слышать голос старца ?

Гавриил стал со слезами упрашивать брата:

– Прочитай, отец, сотницу с поклонами внимательно, и сам увидишь.

Только брат стал молиться по чётке и сделал пару поклонов, как услышал душераздирающий крик своего старца. Братья подвязали к ногам ветки, чтобы не увязнуть в снегу, и пошли ко Кресту.

Почти полдня они шли, утопая в снегу, до того места, где находился старец. Если внизу в Кавсокаливье снегу было метр, то наверху, у Креста, ещё больше!

Папа-Неофит, возвращаясь в свою каливу, шёл из скита святой Анны в сторону Керасьи. У Креста он выбился из сил, завяз в снегу, которого было выше человеческого роста, и не мог выбраться.

Монахи нашли его едва живого, подняли и замёрзшего принесли сначала в скит Керасьи, чтобы он немного пришёл в себя. Но мне думается, что спасло старца не тёплое питьё, которым его напоили, а горячая молитва Гавриила.

Когда папа-Неофит поправился, они вернулись в Кавсокаливью, в каливу святого Георгия. Вскоре, в каливе, Гавриил был пострижен в монахи с именем Георгий, а после паломничества ко Святым местам его стали звать «Хаджи-Георгий».

Братство папа-Неофита выросло и из Кавсокаливьи перебралось в Керасью ради большего уединения. Сначала четыре года жили в келье Святых апостолов, пока не достроили кельи святых Димитрия и Мины, где могло разместиться всё

братство. В Керасье папа-Неофиту было видение, после которого он ввёл в своём братстве строгий устав постоянного поста и непрестанной молитвы.

Потом, в 1848 году, он оставил отца Георгия, Хаджи-Георгия, за старца, а сам занял келью святителя Николая в Карее, которая принадлежала монастырю Симонопетра, заботясь о людях, ищущих у него духовной помощи, чтобы им было легче к нему добираться.

Отцы братства, оставшегося в Керасье, доверяли Хаджи-Георгию, потому что он сам долго жил в послушании у старца и понимал, что значит быть послушником. Отсечение воли у человека он вёл в святоотеческом духе: то есть, когда нужно, отсекал детский эгоизм, а когда нужно, сдерживал излишний энтузиазм. Другими словами, подрезал с рассуждением, а не рубил безрассудно. Старец носил в себе святость, а потому братья подчинялись ему из почтения и благоговения, а не из-за страха.

К себе Хаджи-Георгий был строг и постоянно увеличивал свои подвиги. Старец говорил: «Когда человек приступает к посту, бдению и молитве, телесные силы его истощаются, и плоть начинает стенать и жаловаться на тяжесть и труд подвижнической жизни. Тут-то и нужно усиленное внимание в мысленной брани, потому что тогда на память приходят дни мирской жизни, чтобы не иметь препятствий на пути ко спасению и не погубить души своей».

Результатом таких трудов у Хаджи-Георгия было истощение плоти и утончение духа. Хотя ноги у него болели от постоянного стояния на молитве, и особенно колени от многочисленных поклонов, старец не отступал от своего строгого правила и никогда не принимал никаких лекарств. Своим же послушникам и приходившим паломникам он говорил: «Лучшее лекарство – это частое причащение Святых Христовых Таин. Частая исповедь и Божественное Причащение это самое важное, необходимое условие для духовной радости на земле и вечного наслаждения на Небесах». И в подтверждение своих слов приводил такой пример.

«Один пустынник спросил диавола:

– Что для вас страшнее всего ?

Диавол отвечал:

– Страшно и невыносимо для нас таинство Крещения, которое нас лишает власти и всяких прав на вас; Крест, который нас мучит, нас изгоняет и нас уничтожает, но особенно Причащение. Причастие – продолжал диавол – хуже для нас даже геенны огненной. Мы не то что не можем приблизиться к человеку, достойно причастившемуся, но даже боимся взглянуть на него. Но как бы ни были таинства смертельно опасны для нас, мы благодарны тем людям, которые своей невнимательностью и своими греховными привычками сами отдаляют от себя их благотворное действие и тем сами дают нам право владеть их сердцами».

Этим рассказом старец давал понять, насколько важны для христиан святые таинства.

Чтобы с радостью претерпеть многие труды и болезни подвижнической жизни ради спасения своей души, старец Хаджи-Георгий постоянно приводил себе на память следующий случай, который ему когда-то рассказывал его старец папа-Неофит.

«Как-то один больной, потеряв терпение, возопил ко Господу и просил избавить его от страшных болей, которые ему приходилось терпеть. Тогда явился ему ангел и говорит:

– Благой Бог услышал твою молитву и исполнит твоё прошение, но с условием, что вместо года страданий на земле, которыми человек очищается, яко золото в горниле, ты согласишься пробыть три часа в аду. Так как душе твоей требуется очищение болезнью, то ты должен был бы болеть ещё один год. Тебе это кажется трудным, подумай, однако, что значит быть в аду, куда отправляются все грешники! Потому попробуй пробыть там всего три часа, а потом молитвами святой Церкви ты будешь спасён.

Больной подумал: “Год страданий на земле – это очень много! Лучше потерпеть три часа в аду”.

– Я согласен пробыть три часа в аду, – сказал он ангелу.

Тогда ангел аккуратно принял на руки свои его душу и поместил в ад, а сам удалился, сказав:

– Через три часа я вернусь.

Непроглядный мрак, который царил там, теснота, вопли грешников, нёсшиеся отовсюду, их страшный вид, всё это вызывало в несчастном страх и тоску. Повсюду страдания. Ни одного радостного восклицания по всей бесконечной бездне ада. Лишь огненные глаза демонов, готовых его растерзать, видны в темноте. Несчастный стал биться и кричать, но его крики и вопли тонули в бездне. Ему казалось, что в мучениях прошли века, он с минуты на минуту ждал появления ангела, но тот не приходил.

В конце концов, потеряв всякую надежду когда-либо увидеть рай, он стал вопить и плакать, но никто не обращал на него внимания. Грешники в аду думают только о себе, а бесы радуются их страданиям.

Вдруг сладкое ангельское сияние осветило бездну. С райской улыбкой на устах ангел предстал перед страдальцем и спросил его:

– Как ты чувствуешь себя, человек ?

– Я не думал, что и ангелы лгут, – прошептал он угасшим голосом.

– Что это значит ? – спросил ангел.

– Что значит ? – продолжал несчастный. Ты обещал забрать меня отсюда через три часа, а с тех пор, кажется, прошли целые годы, века в нестерпимых муках.

– Что ты! Какие годы, какие века? – сказал удивлённо ангел. – Лишь час прошёл после того, как я тебя покинул, и тебе нужно пробыть здесь ещё два часа.

– Как ? Два часа ? Нет! Не могу, ни за что! Если возможно, если есть на то воля Божия, умоляю тебя, возьми меня отсюда. Лучше я буду терпеть всю жизнь на земле даже до дня Суда, только выведи меня отсюда, из этого ада! Сжалься надо мной!

Так вопиял страдалец, воздевая руки к ангелу.

– Хорошо, – ответил ангел. – Благой Бог, как чадолюбивый Отец, помилует тебя.

На этих словах больной открыл свои глаза и увидел, что, как и прежде, он лежит на одре болезни».

Такими размышлениями старец умертвил все свои чувствования, потому что забота о спасении души смиряет в человеке тело и умертвляет страсти.

После таких сверхъестественных подвигов, которыми подвизался старец Хаджи-Георгий, такого терпения и мужества при перенесении самых страшных страданий, такого смиренного о себе помышления, когда он видел себя великим грешником, которому для очищения души необходимы болезни, хотя сам был освящён от утробы матери, понятно, что ему обильно Богом была дарована Благодать, и он до конца своих дней уже никогда не болел.

Отец Георгий весьма сокрушался, если видел, что человек с первых шагов в монашеской жизни, едва начав борьбу за спасение своей души, падает духом, сдаётся, не терпя суровости подвигов, поддаётся искушению, оставляет монашество и уходит с Афона, не сознавая всей серьёзности данных Богу обетов. Он говорил, что мы должны со смиренномудрием и терпением принимать любое испытание и скорбь, которые нам посылает Бог, ради совершенного очищения нашей души от грехов ведомых и неведомых.

Если человек был охвачен унынием, то старец его утешал и предлагал слово духовного назидания. А тем, кто не желал нести креста монашеской жизни и намеревался оставить Святую Гору, он рассказывал следующий случай.

«Один афонский монах, имевший дар прозорливости, видел целые полчища демонов, одно отвратительнее другого. Однако одно было самое отвратительное, отвратительнее всех остальных, настолько мерзкое, что один взгляд на бесов, его составлявших, вызывал отвращение. Подвижник смотрел на них и думал, отчего они столь мерзки.

– Что ты, монах, на нас так удивлённо смотришь? – спросил его с сатанинским сарказмом один из бесов. -Все, на кого ты смотришь, это те, что искушают монахов и любым способом стараются им помешать в деле спасения души, вызывая уныние воспоминаниями о родине, о родственниках, внушая мысли оставить Афон и вернуться в мир.

Сам я таскаю на своих плечах на корабль тех, кто снимает с себя рясу и отправляется в мир, оттого у меня такие плечи и шея. Сажусь вместе с ними на корабль и еду в мир. Старец перекрестился, и видение исчезло».

Хаджи-Георгий наставлял людей с рассуждением, соответственно мере каждого, утешал и помогал своими сердечными молитвами. От святой жизни лицо его светилось, и он Божественной Благодатью утешал страждущие души. Слава о святом старце распространилась повсюду, и отовсюду к нему стремились люди, чтобы получить духовную пользу.

С утра до вечера он собирал у себя боль страждущих людей и согревал их сердца духовной любовью, словно весеннее солнце. «Хороший день виден с утра».

Он отроком покинул родину, оставил своих родителей ради любви Христовой. Отказался от родительской любви и стяжал любовь Божественную. Весь мир, все люди, стали ему братьями и сёстрами, членами великой семьи Адама, Бога!

Он не строил планов, поэтому Бог исполнил на нём план своего домостроительства – Хаджи-Георгий стал духовным отцом. Он познал высоту и величие ангельского образа, а потому не искал никаких земных чинов. Многие хотели быть у него в послушании, особенно молодёжь, юноши, которых не принимали в афонские монастыри. А Хаджи-Георгий принимал тех, кому уже было пятнадцать лет, заботился и оберегал, как нежный отец и добрая мать. Молодым послушникам хотелось выглядеть взрослее, и старец рисовал им сажей бороду и усы. Они утешались и радовались.

В братстве Хаджи-Георгия было много молодых, но от этого строгость устава не страдала – наоборот, юные подвигами превосходили старших. Сначала в братстве было тридцать человек. В келье святых Димитрия и Мины стало пятьдесят. Всегда в братстве шесть-семь человек было молодых, из монастырей или других братств. Они жили вместе с сим старцем, пока у них не вырастала настоящая борода и не укреплялись духовные крылья. Духовная теплота и благодать, исходившие от Хаджи-Георгия, согревали отцов, и потому им не требовалось калорийной пищи. Едой в братстве были орехи и мёд. Скоромное не разрешалось, ели без масла. На Пасху вместо яиц варили картошку и красили в красный цвет.

Во все святые дни Пасхи отцы братства Хаджи-Георгия утешались духовной радостью, а не вкусной едой. Благодать Божия укрепляла их и духовно и телесно; здоровье у всех было прекрасное. Если, бывало, кто-нибудь из братий простужался, то старец топил печь. Когда она остывала, он сам сначала пробовал её рукой, потом заболевший брат влезал внутрь и вылезал здоровым.

В других случаях больного клали перед аналоем в храме и всю ночь молились. Просили Божию Матерь о выздоровлении. Потом на литургии причащали. Так бывало обычно. Но если больной был уже старцем и страдал от предсмертной болезни, то такого Христос призывал к Себе для отдохновения от трудов.

Велико было дерзновение к Богу святого старца и отцов его братства. Все они были как ангелы. Многие, конечно, и до того проводили жизнь равноангельную, а тут сверхчеловеческими подвигами уподобились бесплотным, можно сказать, воспарили до Небес. Ум их непрестанно беседовал с Богом.

Святой старец имел и других послушников, уже в возрасте, для которых строгий устав братства был тяжек. Они жили в кельях неподалёку. Хаджи-Георгий сам снабжал их всем необходимым для жизни, чтобы пребывали нерассеянны, молились о своём спасении и о спасении всего мира.

Большинство из них были русские.

Как-то поселились на келье у Хаджи-Георгия три или четыре новых монаха, привыкшие к некоторым удобствам в жизни. Они пришли к старцу по гордости, чтобы тоже считаться его духовными чадами. Своей немощью они заразили и других в братстве, в том числе и одного учёного монаха Феофана, молдаванина по происхождению. Они написали в Великую Лавру жалобу с тем, чтоб обязать Хаджи-Георгия изменить строгий устав.

А всё потому, что этим трём-четырём он казался трудным.

Святой старец проявил послушание монастырским властям, и с того времени на келье стали вкушать масло по субботам и воскресеньям и есть варёную капусту.

Однажды большой кабан пришёл на огород возле кельи, стал топтать и поедать капусту. Монахи сказали старцу. Старец велел, чтобы в другой раз, когда кабан придёт, ему сообщили. И вот как-то вечером кабан стал ломать ограду и лезть в огород. Монахи позвали старца. Хаджи-Георгий, как только увидел кабана, перекрестил его, и тот застыл на месте. Старец взял его за ухо и дикий зверь, как послушная овечка, пошёл за ним в загон, где его в наказание заперли на три часа голодным.

Через три часа старец открыл загон и выпустил животное со словами: «Любезный зверь, мало тебе других мест на Афоне, так ты приходишь сюда и уничтожаешь капусту, которой питается столько людей! Иди теперь с миром и больше не смей приходить, а то получишь двойное наказание». Больше кабан не появлялся.

Понятно, что для старца, пришедшего в духовный возраст, усмирить кабана было несложно, ведь он и в отрочестве своём, и когда был послушником Гавриилом, уже совершал чудеса куда более великие.

Нечто подобное произошло как-то и в скиту Кавсокаливьи. Повадился там на огород возле кельи один дикий кабан. Папа-Неофит послал Гавриила, и велел ему поймать кабана и на ремне привести к келье. Гавриил исполнил поручение. Старец повелел кормить его рисом и травой, сделать ему отдельную кормушку. Он сказал кабану:

«Как проголодаешься, приходи сюда, монахи тебя накормят, а огороды, смотри, не трогай». Так кабан был принят на довольствие, и, проголодавшись, приходил на обед к келье.

Однажды старец из Керасьи пошёл со своим послушником Авраамом наверх по дороге к вершине Афона за дровами. Дров нарубили много, старец собрал их в кучу, стянул верёвкой и велел отцу Аврааму поднять их и нести. Тот удивился, потому что дров было столько, что четыре мула не смогли бы всё это разом перевезти. Но, веря в святость своего старца, взялся за верёвку, и стал взваливать дрова на спину. Хаджи-Георгий перекрестил груз, помог Аврааму подняться. Позднее отец Авраам сам говорил: «Я шёл, будто у меня на плечах была не гора дров, а лёгкое одеяло».

Был у старца и дар прозорливости – он видел, словно по телевизору, что происходит на расстоянии. Много раз он, ни с того ни с сего, вдруг оставлял своё дело, выходил на дорогу и встречал людей, которые шли с тяжёлым сердцем. Он утешал их и наставлял ко спасению.

На лице Хаджи-Георгия люди видели сияние Божественного света, а потому легко открывали ему свои исстрадавшиеся сердца и получали исцеление. Все говорили о старце с восхищением и благоговением. Греки, русские, болгары и сербы видели в нём святого и уважали за подвиги.

Святость его распространялась и сияла по всему Афону.

Он наставлял людей богопросвещённым словом, а гостеприимством уподоблялся Аврааму. Пищей духовной и телесной он питал своих посетителей. У него в братстве было два духовника, отец Исаак и отец Антоний, которые исповедовали паломников.

Рукоделием отцов было писание икон. Среди них был один известный иконописец – благочестивейший монах, отец Мина. Кроме иконописи занимались и другим рукоделием, не переставали трудиться и в умном делании непрестанной молитвы.

Если старец видел, что кто-то больше других расположен к молитве и любит делать земные поклоны, то освобождал его от всех послушаний, поручал класть поклоны, молиться обо всём мире.

Ведь святой старец думал о спасении всех людей во всём мире.

Ещё он Благодатью Божией крестил турок.

Среди крещёных им был и один турецкий ага, управляющий на Афоне. Его старец крестил после долгой молитвы и поста, потому что ага всё время колебался.

Несмотря на постоянные суровые подвиги, Хаджи-Георгий был бодр и здоров, и ходил так легко, будто летал. У него был светлый взор, глаза всегда широко открыты. Лицо имело приятный румянец и сияло, голова слегка склонена, словно зрелый колос на стебле. Он был среднего роста, худой, кожа и кости.

Плотью своей он пожертвовал Богу, изнурив её в ревностном подвиге. Старец любил ночные молитвы, – они питали его духовно. Многие отдыхали лёжа на кровати, а Хаджи-Георгий стоя в стасидии. В келье он почти не появлялся – по ночам был в церкви, а днём с людьми.

Послушники старца не утомляли, потому что духовно были зрелыми людьми, хотя и молодыми по возрасту. Одного взгляда было достаточно, чтобы старцу с его даром прозорливости понять, какие помыслы кого беспокоят и у кого что на сердце.

Однажды он предсказал опасность, которая угрожала Царской Семье, и написал Царю, чтобы он в такой-то день не ездил со своей Семьёй через такой-то мост. Царь, прочитав письмо старца, улыбнулся и сказал: «Монах, видно, хочет подарка; пошлите-ка ему несколько рублей». Но через шесть месяцев в тот самый день он в карете проезжал со своей Семьёй через то самое место, о котором писал старец, и его коляска перевернулась. Чудом никто не пострадал! Тогда Царь вспомнил пророческие слова Хаджи-Георгия, и понял, что спасся вместе с Семьёй его молитвами.

С тех пор Царь стал весьма почитать старца и отправлял к нему от себя людей за советом. Это, понятно, возбуждало зависть у некоторых русских монахов, что русские ездили за советом к греку Хаджи-Георгию, а не к ним, русским. Русские, которые исцелялись молитвами старца, присылали ему много подарков, которые он щедро раздавал другим пустынникам или бедным, потому что сам со своим братством жил очень скромно. Даже появилось выражение: «Раздавать, как Хаджи-Георгий». Так говорили, если кто-то давал щедрую милостыню бедным.

У старца был всего один подрясник и одни брюки.

Он всегда ходил босой и только в храм надевал толстые валяные носки. Но Благой Бог согревал его Своей любовью, ведь и Его верный раб ревностно подвизался ради любви Христовой. А иначе нельзя объяснить, как человек, живя высоко в Керасье, в ущелье, куда со склонов Афона дует холодный ветер, может зимой ходить босым и довольствоваться самой скромной пищей.

Кто знал старца, почитал его святым. Да он и был святым. Благочестивые русские паломники брали фотографии Хаджи-Георгия и везли их в Россию.

Там больные, которые к ним прикладывались с верой, исцелялись. Русские держали фотографии Хаджи-Георгия в красном углу вместе с иконами святых. Люди в болезнях и страданиях призывали его в своих молитвах, и святой старец Благодатью Божией им помогал, как помогают святые, хотя в это время ещё жил в Керасье на Афоне.

Чудеса Хаджи-Георгия, почитание, которое ему оказывали люди и даже сам Царь, вызывали, как я сказал, сильную зависть у некоторых русских монахов на Афоне. Они оклеветали его перед греками в том, что он якобы любит Царя и Россию, а они якобы любят Грецию… К сожалению, нашлись некоторые подозрительные греки, которые этому поверили, ведь в то время у людей была ненависть из-за русской пропаганды на Афоне. Но святой старец с русскими был связан чисто духовными узами.

В то же самое время началось и другое искушение у греков и русских в монастыре святого Пантелеймона – великое разделение. Для примирения пригласили старца Хаджи-Георгия, он два месяца ходил в монастырь и молился. Потом увидел в видении Божию Матерь, Которая поровну разделяла благословения между греками и русскими. Из этого старец понял, что греки и русские в монастыре святого Пантелеймона должны жить вместе и иметь между собой любовь. Но зачинщикам распри в монастыре с той и другой стороны мир и любовь были невыгодны, поэтому они не только не послушали совета старца Хаджи-Георгия, в котором была воля Пресвятой Богородицы, но изгнали его из обители, чтобы продолжать свои распри.

Старец вернулся на Керасью, но и там ему всё время приходилось терпеть нападения и от русских и от греков. Русские, которые завидовали греку Хаджи-Георгию из-за того, что к нему приходили за советом видные русские люди, клеветали на старца грекам, называли русофилом. Некоторые подозрительные греки поверили этому, атмосфера тогда была сильно накалена. Они разогнали ангельское братство Хаджи-Георгия. С ним на Керасье, в келье святого Димитрия, остались только один иеромонах отец Мина, и ещё три монаха грека: Гавриил, Викентий и Симеон.

Великие отцы по два, по три человека рассеялись по разным местам Святой Горы. Сюда, в скит Кутлумуша, пришли трое отцов из братства Хаджи-Георгия: отец Авраам, отец Исаак и отец Георгий. Отец Георгий поехал к себе на родину, в Рахову в Северном Эпире, и вернулся на Афон с двумя своими братьями по плоти Периклисом (отец Лука) и Герасимом. Они приняли монашество в каливе святого Герасима, где стали жить все вместе. Потом к ним присоединился Стояс Герасим, их земляк из Пликати, из Конницы. Он много мне рассказал о святой жизни старца Хаджи-Георгия, который был духовным отцом его старца, а ему, значит, если так можно сказать, духовным дедом.

За Кареей, там, где начинается Капсала, в келье святого Георгия «Явленного», жили ещё шесть монахов из братства Хаджи-Георгия, старшим из них был благочестивейший отец Евлогий. Рядом с монастырём Кутлумуш в келье святых Феодоров жили ещё двое.

Старец Хаджи-Георгий чувствовал на себе ответственность и за младших членов своего братства.

Он пошёл в монастырь Григориат и построил в лесу на горе келью святого Стефана, где собрал всех молодых монахов своего братства, заботился о них как добрый отец и нежная мать. В том лесу много рабочих-мирян заготавливали лес. Старец советовал молодым монахам не разговаривать с мирянами и вообще стараться их избегать. Так что когда в лесу появлялись рабочие, молодые монахи прятались за деревьями, сидели, читали молитву и ждали, когда те уйдут.

Кое-кто опять, к сожалению, этим воспользовался.

Святого старца снова оклеветали. Обвинили перед монастырём Григориат в том, что: «У Хаджи-Георгия, якобы, есть ещё много монахов, которые не числятся в монастыре и прячутся в горах, и не известно, что он замышляет…»

У монахов Григориата возникли всякие помыслы и они изгнали старца со своей территории.

Старцу пришлось поселиться у своего послушника отца Евлогия в келье святого Георгия «Явленного », а потом он перешёл на русскую келью святого Стефана в Капсале.

К сожалению, и там завистники не оставили его в покое, пока не добились от Священного Кинота Святой Горы изгнания Хаджи-Георгия с Афона!

«Священный Кинот настоящим постановлением, принятым 27 октября 1882 года на своём 52 заседании, оставляя предшествующие, удовлетворяя прошение священной обители Русик, принимает решение о выдворении грека Хаджи-Георгия из русской кельи святого Стефана как не подчиняющегося уставам нашего Священного места».

Прибыл человек Божий отец Георгий на место своего изгнания, на Мраморное море, в Константинополь, уязвлённый, лишённый возможности общения со своими духовными чадами и радости пребывания в уделе Божией Матери, на Святой Афонской Горе.

Подобно орлу парил Хаджи-Георгий в вышине, на Афоне.

Неугомонные люди, не из его братства, пытались обломать ему крылья, разоряли гнездо и, наконец, добились изгнания старца. Но, как говорится, «краеугольный камень, куда ни положи, всё будет во главе угла». Старец нашёл один заброшенный монастырь рядом с Константинополем, на Мраморном море, монастырь святых Ермолая и Пантелеймона, и стал там подвизаться.

Его присутствие в Константинополе в то время, в 1883 году, было настоящим бальзамом на раны исстрадавшихся христиан, мучимых жестоким султаном Абдул-Хамитом. Святой старец не только утешал божественным утешением исстрадавшиеся души, но и исцелял больные тела обитающей в нём Благодатью Божией. Он творил чудеса.

Даже пояс, который он носил, был чудотворный!

Больные надевали его на себя и исцелялись. Женщины при тяжёлых родах просили пояс святого старца, как только обвязывались им, благополучно разрешались. Бесноватые освобождались от власти бесов.

Там, на Мраморном море, Хаджи-Георгия посетил его послушник отец Симеон, и старец дал ему денег на восстановление заброшенной кельи святых Димитрия и Мины.

Это было в обычае у старца Хаджи-Георгия: раздавать все полученные от других деньги, а самому оставаться ни с чем и быть беднее самого бедного бедняка. Но так он обогатился духовно, стяжал духовное благородство, одним словом, стал чадом Божиим. Этому, конечно, помогла и его ревность в подвижничестве.

Старец подвизался до последних дней своей жизни. Последний год он провёл на одре болезни. У него болело всё тело, особенно ноги, ходить он не мог, но не переставал подвизаться даже будучи прикованным к постели. Страждущие люди тоже его не оставляли, время было тяжёлое, к нему шли за помощью и духовным советом. А святого старца даже и на одре болезни больше интересовали болезни других.

Много помог старцу иеромонах Парфений (русский) из Керасьи. Хаджи-Георгий в своё время спас его от верной смерти, и с тех пор Парфений стал его послушником. Он очень уважал старца и благоговел перед ним. Тем не менее манера поведения русского иеромонаха Парфения вредила старцу. Парфений любил славу и стремился к известности. Он прикрывался в своих действиях именем святого старца и создавал тем много проблем.

И всё же он любил старца и был с ним рядом до конца.

Святой отец до самых последних минут своей жизни имел ясный ум и давал трезвые, духовно мудрые советы.

В числе тех, кто приходил за духовной помощью, были люди, имевшие большие финансовые проблемы; они думали, что у старца в банке лежат большие деньги. Хаджи-Георгий, лёжа на кровати, указал им рукой на небо и сказал: «Там банк, в котором я держу деньги. Один только долг у меня остался». Он имел в виду свою душу, которую должен был предать в руки Господа.

Старец причастился и 17 декабря 1886 года (по новому стилю) отошёл ко Господу. Погребён в Балукли в храме Живоносного источника Богородицы, в одной могиле со своим братом Анастасием, почившим тремя годами раньше.

В это время на Афоне лежал прикованный к кровати папа-Неофит (постриженик отца Неофита Караманлиса). Он жил в Катунаках, в каливе Успения Богородицы. Старец лежал на кровати и смотрел вверх. Вдруг он лишился чувств, но скоро, придя в себя, сказал:

– Я был только что в Константинополе, у Хаджи-Георгия.

– И что ты нам оттуда принёс ? – спросил отца Неофита его послушник папа-Игнатий.

– Коливо.

– А что он тебе сказал ? – продолжал его спрашивать отец Игнатий.

– Сказал: «Через три дня приду за тобой», – ответил старец и замолчал.

«Мы, – говорил отец Игнатий, – не обратили внимания на слова старца».

Но, к удивлению послушников, папа-Неофит, хотя не болел никакой болезнью, но только чувствовал старческое недомогание, действительно, через три дня, то есть 20 декабря 1886 года, мирно предал свою душу Господу. А сам старец Хаджи-Георгий отошёл на Небо 17 декабря 1886 года, в день и час, открытый отцу Неофиту.

По повелению Святейшего Вселенского Патриарха Иоакима III епископом Диррахийским Виссарионом в сослужении большого числа священников было торжественно совершено отпевание и произнесено проникновенное слово. Тело святого старца Хаджи-Георгия провожало много народа. Было много детей всех возрастов, которым старец много помогал.

Все горевали, потому что потеряли своего покровителя и защитника, даже турки, ведь многим из них помог и исцелил от разных болезней старец.

Они его очень почитали и называли Хаджи-Георгия «бизим баба», что значит «наш отец».

Старец Хаджи-Георгий имел ко всем людям большую любовь, нелицемерную. Всегда был мирен, добр и всех прощал. У него было большое сердце, потому в нём всем было место, каждого человека он принимал как есть. Он, можно сказать, чем-то уподобился бесплотным. Живя ангельской жизнью, сделался ангелом и воспарил на Небо, ведь его ничто не привязывало к земле, ни душевные страсти, ни материальные вещи.

Святой старец напрасно пострадал от людей, и я верю, что он удостоился двойного венца от Христа – венца преподобного и мученика. Хотя, если страдает христианин, то боль сильнее, потому что люди Божии сильнее ощущают боль от человеческой жестокости, а жестокость христианам не подобает.

Из того немногого, что было написано здесь, думаю, можно понять степень святости преподобного отца Георгия (Хаджи-Георгия), который старался жить незаметно, как и все святые отцы нашей Церкви. Поэтому сведения о нём скудны, и писать о нём так мало, конечно, несправедливо.

Не имеет никакого значения, что Церковь его ещё не провозгласила святым. Главное – это светлая святая жизнь старца, его простой молчаливый пример.

Он был исполнен добродетелями и божественной силой, которую направлял на помощь другим, не жалея себя. Он проповедовал Христа в отдалении. Творил чудеса, созерцал божественные видения и обладал даром прозорливости.

Благодать Божия в изобилии была на нём, она его и выдавала. Когда происходило обретение его святых мощей, от них распространилось неизреченное благоухание. Иеромонах Парфений дал некоторые части мощей в благословение благочестивым русским паломникам, а остальные мощи хранил в Благовещенской келье монастыря Хиландар в Карее, где подвизался.

Будем молиться, чтобы его святые мощи нашлись, дабы и нам принять от них благословение, ведь от самого старца принять благословение мы не можем, потому что не удостоились жить в его время.

Преподобне отче Георгие, обрати свой милостивый взор и на меня, немощного Паисия.

«Достойно есть», 11 июня 1983 года

Келья «Панагуда» монастыря Кутлумуш. Святая Гора.

Слава Богу!

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Паисий Святогорец: Жизнеописание  преподобного Тихона Русского
• Афонские святые и старцы о чудесной помощи Богородицы. 5 историй
• Превыше поста и молитвы

Будущий старец, в миру Иоанн Соломенцов, родился в городе Старый Оскол, в богобоязненной купеческой семье. Все в этой семье любили храм Божий и усердно посещали церковные службы. Из пятерых детей Соломенцовых трое приняли монашеский постриг, двое возглавили монашеские обители.

Отец Иероним вспоминал: «От отроческих лет церковь была моим единственным утешением. Звонить, кадило подавать, находиться в алтаре, читать и петь – эти занятия были для меня “пaче мeда и сoта”… За прилежание ли к церкви или ради расположения к монашеству благодать Божия часто утешала меня разными просвещениями; некоторые из них были так резки, что на всю жизнь мою остались незабытыми в моей памяти».

Когда Иоанну исполнилось 23 года и он уже готовился уйти в монастырь, его сестра также решила принять монашеский постриг. Отец сказал ей: «Так как брат твой хочет скоро оставить нас и пойти в монастырь, потому мы теперь отпустить тебя не можем, ибо в один раз двоих любимых детей отпустить для нас очень тяжело и скорбно, а если хочешь, проси брата, чтобы он за тебя пожил с нами три года». Тогда девушка с рыданием стала просить Иоанна: «Любезный братец, выкупи меня!» Он не мог отказать любимой сестре и остался в миру еще на два года, помогая родителям.

Сестра же его 20 лет была благочинной, а затем игуменией в Борисовском монастыре. В этом же монастыре скончалась мать Соломенцовых, постриженная в схиму с именем Еввула.

Оставшись в миру, Иоанн не избежал тяжелых искушений. Враг спасения человеческого нападал на него, и целомудренный юноша испытывал сильную плотскую брань. Однажды ночью, когда приступ брани был особенно силен и весь он горел как в огне, молодой человек выбежал из комнаты в сад и горячо молился Господу, умоляя сохранить его в чистоте для заветного монашеского образа. Внезапно ночное небо раскрылось и с высоты снизошел свет, не опаливший юношу, но исполнивший его сердце неизъяснимой радостью. Иоанн упал на землю и почувствовал необыкновенную легкость во всем теле и полную свободу от плотской брани – эту свободу он сохранил до конца жизни. Дерево же, под которым он молился, за одну ночь полностью высохло.

Старец еще вспоминал, как в пору его молодости он тяжело заболел холерой и был близок к смерти. Ему явилась Пресвятая Богородица с апостолом Иоанном Богословом, и юноша тотчас почувствовал себя совершенно здоровым.

По окончании двухлетнего срока родители более не удерживали сына и благословили на монашество, и после кратковременного пребывания в российских монастырях в 1836 году он приехал на Святую Гору.

Здесь Иоанн, будущий старец Иероним, стал верным послушником известного духовника иеросхимонаха Арсения Афонского, его преемником по старческой благодати, и был пострижен им в монашество.

Молодой подвижник быстро возрастал духовно, и, когда в 1840 году в Русском Свято-Пантелеимоновом монастыре отошел ко Господу духовный руководитель русской братии иеросхимонах Павел, старец Арсений Афонский благословил своего первого ученика и сотаинника перейти на жительство в русский монастырь и стать духовником русских иноков.

С Божией помощью отец Иероним стал замечательным духовником, мудрым и любящим отцом для братии, признанным духовным руководителем монастыря – как греческой, так и русской его половины.

Во время вступления отца Иеронима в должность духовника в 1840 году в Свято-Пантелеимоновом монастыре русских было только одиннадцать человек. Молодого подвижника встретили страшная нищета обители, огромные долги, незаконченное строительство, нехватка всего – от продуктов питания до стройматериалов и одежды.

Но это не остановило отца Иеронима. Не имея ничего, кроме благословения духовника отца Арсения и помощи Божией, он начинает ремонт старых зданий и строительство новых. В 1845 году был перестроен собор святого великомученика и целителя Пантелеимона. Возведены новые храмы: в 1846 году – Митрофаньевский, в 1850 году – Покровский.

К 1850 году численность русских иноков достигла 80 человек, а в 1861 году – 200. Через 35 лет после прихода отца Иеронима в русский монастырь, благодаря его благодатному духовному руководству, число русских монахов возросло до 1000.

В прежние годы правительство и церковное священноначалие России не признавали монашеских постригов, совершенных на Святой Горе, и относились к русским монахам Святой Горы как к своевольникам, самовольно покинувшим Отечество. Теперь же, благодаря деятельности старца Иеронима и его преемника Макария (Сушкина), это отношение изменилось кардинальным образом. Пантелеимоновой обители были дарованы высочайшая милость и покровительство, а русское монашество на Афоне получило официальное признание в правительственных и церковных кругах.

Вот как описывали старца его духовные чада:

Инок Парфений писал:

«Отца Иеронима рассмотрел и нашел в нем великого и ученого мужа, во внешней и в духовной премудрости искусного и в Божественном и отеческом писании много начитанного и сведущего. Хотя и аз много читал книг, но против него – как капля в море, и по вся часы от него пользовался, что бы аз от него ни спросил, скорый давал мне ответ. И весьма был кроток и снисходителен, мог все немощи наши нести так, что аз во всю жизнь мою такого кроткого и терпеливого не видел, и во всех добродетелях совершен был; не словом учил, а во всём делом показывал, и во всём образ был нам; и словом был сладкоглаголив, тверд и рассудителен, и такую имел силу в слове, что хотя бы был каменный сердцем, и то мог всякого уговорить и в слезы привести, и всякого мог увещать и наставить на истинный путь…»

Отец Парфений еще вспоминал о старце Иерониме:

«Росту был высокосреднего, волосы длинные светло-русые, борода длинная и широкая русая, лицом чист и бел и всегда весел, взгляд самый приятный, но весьма бледен и худощав от великих подвигов и от слабого здоровья; часто с нами занимался в духовных разговорах и часто проводили до самой утрени без сна. За счастие почитали, когда он с нами займется такою беседою – мы забывали свое естество и сон».

Константин Николаевич Леонтьев писал о старце Иерониме:

Леонтьев еще вспоминал о старце Иерониме: «Он музыкант, он иконописец, он строитель, он богослов хороший, он Церкви подвижник неутомимый…»

А вот как писал о старце Иерониме схимонах Селенкий:

«Сбылось пророчество, которое ему кто-то сказал в России: “Ты, брат Иван, заведешь улей и будешь пускать ройки”. Воистину трудно найти подобного старца и духовника! Как дети увиваются вокруг своей маменьки, просят у нее пищи и не дают ей покоя, так и у него духовные чада во всех своих нуждах прибегают к нему. Келлия его всегда отперта, и всякий смело идет к нему без доклада, и он принимает всех с истинно материнскою любовию, несмотря на то, что при слабости своего здоровья иногда с трудом может переводить дыхание».

Отец Селенкий писал еще о старце:

«Всех он наставляет и утешает словом и делом: кому дает денег, кому сухариков, сыру, масличек, макарон, а кого утешает духовною беседою. Слова его растворены солью благодати, а взгляд его прозорливый. Часто делает он поучения и наставления, чтобы старались не предаваться лености и унынию, вставали на утреню и на канон, в полночь клали поклоны, а паче не наедались досыта и не солоно ели, чтобы меньше пить воды. Я часто замечал, что когда он говорит что-нибудь касающееся до меня, то прямо на меня и смотрит, как будто он видит, что во мне кроется. А я так весь и загорюсь, как огонь. И смотрит он сперва серьезно, а после засмеется. И с каждым он так делает, кто в чем виноват. Вот после, как мы сойдемся, то и станем говорить между собою: “Что, отче, ведь духовник наш прозорливый! Как станет говорить, так на того и смотрит, кто в чем виноват!” Да, ежели отец Иероним умрет, то, кажется, уж не будет у нас другого Иеронима!»

Иноки говорили про отца Иеронима: «Пойдем к нему, он решит наше недоумение, ибо его устами вещает Бог».

Не только своя братия, но со всей Афонской Горы шли к старцу на исповедь, ибо он значительно возвышался над всеми афонскими подвижниками даром высокого духовного рассуждения.

Этот дар старец Иероним получил еще в начале своего подвига во время четырехлетнего странствования по России со своим единомысленным другом. Сохранился рассказ о том, как в пути отец Иероним, тогда еще Иоанн, почувствовал страшные, невыносимые боли в желудке, от которых не мог продолжать путь. Его друг поспешил в ближайшее селение, чтобы принести больному хоть теплой воды, и по возвращении увидел, что Иоанн полностью исцелился от болезни. Будущий старец как великую тайну поведал другу о явлении ему любимого святого – апостола Иоанна Богослова. Святой исцелил его и сказал: «Проси у меня, еще чего хочешь». Иоанн дерзнул попросить дар духовного рассуждения. «И сие дастся тебе», – сказал апостол Христов и стал невидим.

Иной раз одного взгляда на старца Иеронима было достаточно, чтобы укротить гнев человека. Однажды два монаха поссорились и до того озлобились и сильно ругались, что не было возможности их остановить. На шум пришел сам отец Иероним и стал их уговаривать, но они и при нем тоже продолжали ругаться и не смотрели на него. Тогда отец Иероним сказал одному из них, отцу Феодору: «Отец Феодор, взгляни на меня!» Но тот, не смотря на него, продолжал ругаться. Отец Иероним снова и снова повторял, чтобы он взглянул на него, и тогда, как бы нехотя, тот взглянул, и тотчас гнев его прошел от одного взгляда на лицо старца.

Однажды один иеромонах обители, по действию вражию, находился в сильном смущении против старца Иеронима и противоречил ему. Долго скорбел этот иеромонах и, изнемогая под бременем своего искушения, неоднократно молился усердно пред святой иконой Тихвинской Богоматери. И вот однажды после долгой молитвы он услышал глас от Божественного Младенца Господа Иисуса Христа: «Зачем ты противишься старцу? Он тебе желает спасения и муж благ по сердцу Моему». Иеромонах упал пред образом и зарыдал. Проведя всю ночь в молитве и слезах, он на другой день объявил всё это старцу Иерониму и примирился с ним.

Монах Пантелеимон свидетельствовал о следующем чуде:

«Пред открытием войны 1852 года в нашем монастыре истощился запас муки, так что оставалось на один только день. Взять было негде, о привозе откуда-нибудь и думать было невозможно, да и купить было не на что. Хлебопек приходит к старцу и объявляет, что муки остается только на одни хлебы, и спрашивает, что будем делать. Старец сказал ему: “Положимся на Господа. Он пошлет нам и муки”. Хлебник думал, что у старца есть в виду получить откуда-либо новый запас, пошел к своему послушанию успокоенный. И наутро, по обычаю, берет муку последнюю, но видит, что еще остается на одни хлебы. Сочтя это ошибкою и неправильным взглядом, он печет в другой раз хлебы и, израсходовав муки, сколько было нужно, смотрит – ее еще остается достаточно для одних хлебов.

Далее дни сменяются днями, составились недели, кои, присоединяясь одна к другой, постепенно составили уже три месяца, а муки после каждого печения остается всё еще на одни хлебы. Ужас и радость овладели хлебником, и он начал передавать тайну близким братиям, что мука (по молитвам старца к Промыслительнице нашей Матери Божией) не убавляется уже несколько недель, а потом и месяцев. Так не убавлялась мука, пока не созрела посеянная и снятая трудами братий пшеница; питались же, кроме монастырских братий, 200 человек целые три месяца. И только когда привезли новый хлеб и отдали смолоть, мука вдруг иссякла. Такое чудо Матери Божией совершилось на памяти многих братий».

Отец Макарий (Сушкин) рассказывал еще, как один приезжий архимандрит однажды внезапно взошел к отцу Иерониму и тотчас же быстро вернулся от него назад, ибо испугался, увидев отца Иеронима стоящим на молитве на воздухе как бы на аршин от пола. Отец Иероним забыл запереться, хотя всегда запирался при молитве.

Отец Макарий вздыхал также о слабом здоровье старца Иеронима:

«…он так слаб здоровьем, скопившиеся болезни в нем так отягощают его! Представьте внутренние судороги, которые не дают ему спать ни одной ночи, а если он засыпает, то на рассвете на один или, много, два часа. Пока он в движении, то не слышит их, а как хочет успокоиться, вот и они. Две грыжи и ежедневный прилив крови утром и вечером – в таком положении немного проживешь. Ныне же Господь и Царица Небесная, быть может, и поддержат его для пользы других и для особых наград ему на небе».

Он же рассказывал еще о старце:

«И при этом не имеет времени упокоить многотрудное тело свое, так что совестно смотреть иногда: ты сидишь, а он по жару невыносимому бредет кому-нибудь сказать слово утешения и одобрения; ветер дует, едва на ногах стоишь, а он идет что-либо присмотреть. И вот, сравнивая свою худость, удивляешься, куда же я гожусь, видя столь неутомимо деятельного человека пред собою…»

О причине тяжелой болезни отца Иеронима вспоминал иеросхимонах Михаил, узнавший об этом от самого старца:

«Однажды отец Иероним, молясь пред распятием, просил Господа, чтобы Oн наказал его здесь за грехи и помиловал бы там, за гробом. Как-то старец прилег отдохнуть и погрузился в тихий сон. В первые мгновения сна он был поражен ослепительным сиянием, разлившимся по келлии. Старец боязненно осмотрелся, и его взоры остановились на кресте, к которому пригвожден был Божественный Страдалец, Господь наш Иисус Христос: терновый венец лежал на израненной главе Его, из рук, из ног и из ребра Его кровь струилась потоком. Старец пал пред Господом на колена и залился слезами: “Господи! Ты знаешь, как я огорчил Тебя, Ты видишь, как много у меня грехов! Покарай меня за них в настоящей жизни, как Тебе угодно, и помилуй меня по смерти. Более ничего я не хочу, более ничего я не прошу от Тебя”. “Хорошо, – отвечал Господь, – будет по твоему желанию”. Видение кончилось. Старец, сильно потрясенный чувством неизъяснимой радости от лицезрения и сладкой беседы Господа, не пробуждаясь еще, ощутил, что его внутренность вся как будто подорвалась; он пробудился и действительно увидел, что у него появилась огромная грыжа. Она и осталась таковою навсегда и была так велика, что он всегда носил ее в мешке, подвязанную на поясе».

Почти полвека трудился отец Иероним в качестве духовника. Жизнь его близилась к концу. 14 ноября 1885 года на предсмертное прощание приносили к великому старцу икону Божией Матери Избавительницы, мощи святого великомученика Пантелеимона и Иерусалимскую икону Божией Матери. Некоторые из братий видели в это время, что на месте иконы посреди иеромонахов шла Сама Пресвятая Владычица напутствовать Своего верного слугу в последний путь.

В последнюю же минуту своей жизни великий старец, даже смертью своей назидающий братию, произнес ясно и твердо великие слова, запечатавшие прожитый век его на земле: «Слава Богу за все!» Сказав это, он медленно склонился на руку верного своего ученика игумена Макария и, тихо вздохнув, мирно преставился.

Со всей Святой Горы стеклись иноки и пустынножители отдать последний долг своему наставнику, кормильцу и благодетелю. Собралось их около тысячи человек. Погребли великого старца близ алтаря Пантелеимоновского собора. Святость жизни отца Иеронима подтверждена многочисленными посмертными явлениями его братии монастыря, которые бережно собраны и записаны в специальных книгах обители. Память о старце благоговейно передается здесь от поколения к поколению, собираются материалы для его канонизации.

Наставления старца Иеронима

• «Хотя клевета человеческая и тяжела для перенесения ее, как терновый венец, но она полезна для наших душ, ибо она очищает тайные наши грехи».
• «Пусть злословят нас, пусть поносят, пусть клевещут, лишь бы мы не воздавали им тем же. А без этого и спастись невозможно. Так надобно этому быть, чтобы нашими немощами нас же и совершенствовать, а без этого мы и не познаем себя самих».
• «Обидчики и хулители, по учению святых отцов, есть великие благодетели наши, потому что искренне любящие нас стараются покрывать наши погрешности и недостатки, тогда как нелюбящие, тщательно наблюдая за оными, открывают нам погрешности наши, которых сами мы не можем усмотреть, и через это подают нам случай к исправлению и смиренномудрию».
• «Если человек не имеет молитвенного общения с Богом – он мертв душою».
• «Прошения у предстоящих на молитве бывают разнообразные: иные просят о том, другие о другом, но мы, прежде всего, должны начинать со славословия и благодарения, как учит нас тому Мать наша святая Церковь, ибо она всякую службу Божию начинает со славословия и благодарения: “Благословен Бог наш” и “Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе”, а затем переходит к разным уже прошениям и молениям».
• «При молитве вскоре усматривается и примечается всякое недоброе и греховное помышление, лишь только появится оно по действию диавола или по причине прежних живших в сердце страстей и пороков».
• «Имя Господне – великая защита от душевных врагов и великая помощь к неприятию страсти и несоглашению с грехом».
• «Новостям конца не будет, а жизни нашей будет конец, поэтому надо смотреть нам, чтобы не упустить времени к покаянию, того ради хорошо не обращать внимание на новости, которые разоряют нас вконец».
• «Блаженны, кто не любит новостей и не любопытствует узнавать о делах других людей. Тот скоро исцелит свои душевные раны и достигнет в любовь Божию.
• Напротив того, среди празднословия и невоздержанных бесед сколько говорится и выслушивается душевного, после и собственная совесть упрекает во многом, а вернуть уже нельзя. Часто эти разглагольствования служат причиною взаимных неудовольствий и вражды между братиями. А это – зло самое великое, особенно когда кто медлит в этом чувстве, ибо тогда и молитва его Господом не приемлется». 

Источник

***

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• «Люди Церкви, которых я знал»
• Жизнь и успение «бессмертных»
• «Делайте все, как я»: о единственной проповеди Геронды Григория
• Архиепископ Иона: «На Афоне я увидел красоту святости»
• «Ты зачем длинные волосы носишь?!» Памяти старца Григория (Зумиса)

СКАЧАТЬ КНИГУ. 
Читать в форматах:
epub
fb2
pdf

Недавно была переведена на русский и украинский языки и издана книга митрополита Месогейского и Лавреотикийского Николая (Хаджиниколау) «Святая Гора – высочайшая точка Земли», представляющая собой дневник путешествий автора на Афон. Книга рисует читателю непреходящий образ Святой Горы – места, всецело устремленного от земли к Небу, от жизни временной к жизни вечной.

Предлагаем нашим дорогим читателям короткий фрагмент.

***

Покидая Святую Гору, я почувствовал глубокое родство с этим местом и сильную ностальгию. Мне не хватало монастырских зданий, дерзновенно устремленных к небу, непоколебимой тишины пустынь, размеренности жизни общежительных обителей и — ощущения некоего иного мира, наполненного надеждой и сущностной глубиной. И главное, мне не хватало живых монахов — подлинного достояния этого святого места.

Мы покидаем корабль и тотчас же бежим, чтобы успеть на автобус, идущий в Фессалоники. Спешка… Первый признак нового, но столь хорошо знакомого нам мира. В скором времени в автобус заходят две женщины. Они начинают ссориться из-за мест. Визгливые ноты, нарастающее напряжение… Кто-то пытается их успокоить, опять же на повышенных тонах. Включенное радио изливает на всех какую-то тошнотворную песню. Сигаретный дым просто непереносим. Кто-то начинает шумно протестовать из-за того, что мы задерживаемся с отправлением. Уже две ссоры накаляют воздух…

Какое отношение может иметь все это к тому «Слаа-ава Тебе, Боже», которое произносил старец, поливая овощи вечером в Карее? Или к «Го-о-осподи, помилуй» отца Митрофана? Или к глубоким молитвенным воздыханиям, возносимым старцем Паисием? Какая пропасть лежала между тем, что меня вдохновляло, и тем, что я в конечном счете выбрал! Лишь мой собственный вздох о внезапном переходе из рая Святогорья к земному «небу» Уранополя явственно подтверждал, каким было мое подлинное отношение к этому миру…

Но что же думал я о том необычном, ином мире, который я только что узнал и который показался мне истинным? Каким было мое отношение к тому миру, где в самом близком родстве живут радость с печалью, бедность с богатством, жизнь со смертью, Бог с человеком?

Помню, как, поднимаясь по ступенькам архондáрика в монастыре Святого Павла, обратил внимание на надпись: «Если умрешь прежде смерти, то не умрешь и после смерти». Святогорцы больше живут вечностью, чем повседневной действительностью. Глядя на них, понимаешь, что они все делают, носяще в теле мертвость Господа Иисуса (2 Кор. 4, 10). А после смерти они благоухают ароматом нетленной и вечной жизни.

Таким неведомым, скрытым и даже вовсе несуществующим для этого мира монахом был отец Митрофан, с которым, по особому благословению Божиему, я познакомился поближе, когда около двадцати месяцев прожил в монастыре Святого Павла. Нельзя сказать, что я знал его. Таких людей нельзя узнать до конца. Эти таинственные подвижники Святой Горы обычно остаются непостижимыми для нашего мира. Мы просто можем что-то узнать о них.

В монастыре о мирском прошлом отца Митрофана знали весьма немного. И, конечно же, еще меньше мы могли постичь из его мистического настоящего. Ранее он был женат и в монастырь пришел в 1964 году, уже приближаясь к своему пятидесятилетию, — сразу после смерти жены. Все двадцать пять лет, проведенных в монастыре, он носил одну и ту же первую свою монашескую одежду. Его чиненная-перечиненная обувь, ряса со множеством аккуратных четырехугольных заплаток разных оттенков черного и разной степени выцветания, затертый до блеска клобук — вся эта чистейшая одежда, наброшенная на его невесомое, но огромное тело, скрывала тихий, полный небесного покоя облик настоящего подвижника.

Казалось, что вся эта одежда — лишь «обрамление» его благородного и великодушного присутствия в нашем мире. Из этих чистеньких стареньких заплаток, аккуратно и заботливо пришитых, соткалось новое одеяние — нетканый хитон монашеской чистоты.

Убогость одежды этого человека подчеркивала величие его отречения от сиюминутных, тленных удовольствий этого мира.

За тридцать лет, проведенных в монастыре, он едва ли вымолвил тридцать слов ради мирского пустословия. Несколько лет назад его нашли в келии. Он сидел на стуле, голова покоилась на подушках, в руках были еще теплые четки. Таким образом перешел в вечность отец Митрофан, оставив память о себе, как об удивительном подвижнике-исихасте из общежительного монастыря. Казалось, он даже не перешел в вечность, а с исключительной легкостью соскользнул в нее. Перешагнул ее порог совершенно незаметно.

В монастыре Святого Павла я знал и других понуждающих себя подвижников, монахов редких добродетелей. Здесь я упомянул бы только об отце Георгии. Его келия была как раз рядом с моей.

Аскетический подвиг отца Георгия в последние годы состоял в непрерывной борьбе за стяжание непрестанной молитвы, терпеливое выстаивание длинных многочасовых служб, несмотря на тяготы возраста и непереносимые боли в пояснице. А еще он совсем не мылся, последствия чего переносил с терпением. Его келия была в совершенно заброшенном состоянии и испускала запах, также как и тело самого подвижника. Этот запах был настолько сильным, что ты ощутил бы его даже с заложенным от насморка носом!

Обществом отцу Георгию служили немногочисленные иконы, потертые четки и, конечно же, огромное множество насекомых и мелких животных, которые находили в его келии гостеприимный дом и обильную пищу. И я не раз подвергался нашествию его «квартирантов». Неоднократно клопы, проживавшие в «питомнике» отца Георгия, оставляли следы своих «зубов» на моем изнеженном теле. Мне это казалось непереносимым. А от отца Георгия никто не слышал ни слова жалобы. Может быть, клопам уже и нечем было поживиться на нем? Постоянство, выдержка и терпение, достойные восхищения.  

Я помню, как в 1989 году меня вместе с одним послушником послали в составе делегации от нашего монастыря в Великую Лавру — на праздничную службу в честь преподобного Афанасия. Около пяти часов пополудни у ворот монастыря нас ожидал джип, чтобы отвезти на монастырскую пристань, где мы должны были пересесть на курсирующий между монастырями кораблик. Отец Георгий (а ему тогда было уже восемьдесят лет) смиренно спускался на пристань пешком. А мы — юнцы! — ехали туда на машине. На корабле я увидел, что он стоит в углу, склонив голову, составляя буквально одно целое со своими четками. Он не потратил на нас ни единого слова, — не стал необдуманно транжирить сокровище своей молитвы.

Когда мы доплыли до лаврской пристани, то нас уже ожидал грузовик, чтобы доставить в монастырь. Расстояние от пристани до Лавры — около сорока минут пешего хода, все время в гору. Отец Георгий куда-то исчез. Я подумал, что он где-то сокрылся, чтобы помолиться. Но когда мы проехали полпути, то увидели, что он поднимается пешком. Водитель остановился, желая подвезти отца Георгия. Но тот подал знак, чтобы мы проезжали.

Тогда я не мог понять, что происходит. Позже мне объяснили, что в 1963 году отец Георгий, как представитель монастыря Святого Павла, активно противодействовал строительству первой на Святой Горе проезжей части для автомобилей от Дафни к Карее, предназначенной облегчить передвижение по Афону во время торжественного празднования тысячелетия. Будучи верен своей позиции, он никогда не ездил по Святой Горе на автомобиле.

Когда же мы прибыли в монастырь, отец Георгий не только отказался отдохнуть перед агрипнией, но даже не захотел поставить свою торбочку в комнату, специально предназначенную для представителей нашего монастыря.

— Мы пришли сюда не для того, чтобы отдыхать и почивать или чтобы нам здесь оказывали всяческие почести. Мы собрались здесь ради бдения, смирения и молитвенных трудов. Только этим мы можем растрогать нашего святого, — сказал отец Георгий.

И отправился прямиком в храм. Было семь часов вечера. Агрипния же началась только в девять. А закончилась (после торжественной трапезы) в 12:30 следующего дня. Отец Георгий ни на минутку не покинул храм. Трезвенный, бодрствующий, погруженный в молитву, он выстоял в своей стасидии семнадцать часов подряд.

Корабль, что должен был отвезти нас обратно в монастырь, отправлялся в пять часов вечера. Мое тело отдыхало три часа на кровати в тихой комнате. Мой ум и моя совесть — ни одной секунды. Замечание отца Георгия не давали мне покоя.

Лаврский автомобиль отвез нас к монастырской пристани. На расстоянии приблизительно пятидесяти метров от нас отец Георгий настойчиво перебирал свои четки, словно искусный ловец в ожидании улова. Он продолжил это занятие и на корабле.

Мы пристали к арсане монастыря Святого Павла около шести часов вечера. Мой героический сосед прошел мимо меня. Глаза его были красны от слез. Душа — белоснежна, жизнь — исполнена плодов. Он прошел и мимо ожидающего нас джипа, чтобы продолжить свое восхождение в монастырь, — восхождение в своем терпении и последовательности, восхождение в своем освящении. Мне стало стыдно за себя. Я захотел подражать ему. Но для меня это оказалось невозможным. Отцу Георгию было восемьдесят лет. Мне — немного меньше половины от его возраста. Отец Георгий был в два раза старше меня, во много раз превосходил меня в духовной силе и несравнимо — в причастности к благодати Божией. Господь упокоил его от земных трудов в 1998 году, утолив его небесную жажду вечности.

Такие духовные жемчужины можно было найти в сокровищнице монастыря Святого Павла. Они составляли бесценное одушевленное богатство, спрятанное в тайнике Святой Горы.

На Афоне я узнал, что монахи и после своей смерти исполнены жизни. Я сам ощущал признаки того, что они живы, в то время, когда все человеческие чувства и сама наука удостоверяют их безвозвратную кончину.

Как только заканчивается биологическая жизнь человека, отступает дебелость плоти подвижников, начинаешь ощущать их вечное и бессмертное присутствие в этом мире.

Когда я уже был иеромонахом, в одной из отдаленных келий афонской пустыни мне довелось быть свидетелем удивительного успения некоего подвижника, неведомого ни мне, ни большинству из живущих, но ведомого Богу.

Несколько лет тому назад, когда я посещал своих друзей-монахов в одной из калив Кавсокаливии, некий старец, живущий в скиту неподалеку, попросил нас прийти к нему. Он хотел сообщить нам что-то очень важное. Важное известие заключалось в том, что в тот самый час старец должен был покинуть этот мир, и сам предчувствовал это. Он попросил, чтобы мы все вместе «потянули», выражаясь по-монашески, «за него четки», дабы облегчился отход его души. Сей старец имел такое страстное желание, такую жажду покинуть этот мир, что мы просто не могли этого вместить, но, послушные его настойчивости, начали молиться: «Господи, Иисусе Христе, упокой раба Твоего (тут мы вставляли имя) монаха». Начал и старец креститься и повторять: «Христос воскресе!». Еще одно крестное знамение и снова: «Христос воскресе!» Мы же: «Господи, Иисусе Христе, упокой раба Твоего…».   

Время шло, и постепенно голос старца становился все более умиротворенным, но вместе с тем начинал слабеть: утрачивая временное, он приобретал небесное. Через несколько минут, собрав все свои силы, он, славословя, воскликнул: «Христос воскресе! Воистину воскресе!» И склонил голову, испустив половину своего дыхания — половину от того целого дуновения, что дал ему Бог, как дает и нам всем. Ту половину, которая необходима для жизни тела. И удержал половину дыхания, потребного для вечной жизни души. Это дыхание составляет драгоценное имущество каждого человека — оно служит топливом для жизни будущей.

И тотчас же дивное благоухание разнеслось вокруг. Я не знаю, какая из половинок дыхания была его источником — та, которую старец испустил, или та, которую удержал. Первая была уверением в святости его жизни, вторая же — обетованием небесных благ. Его тело сохраняло сверхъестественную теплоту и мягкость, и распространяло утешительное для нас благоухание его святости.

Наши глаза наполнились слезами, но не слезами печали по ушедшему, а слезами жалости к тем, кто остался.

Об аналогичном случае, очень растрогавшем его, поведал мне один святогорский игумен. В их монастыре жил некий весьма нерадивый монах. На службы ходил редко: забегал в храм, прикладывался к иконам и исчезал. Словно места себе не находил. Никто не знал, куда он уходил. Никто не знал, чем он занимался. Был у него еще один недостаток: он пил. От него постоянно «благоухало» вином. Но этот монах никому не мешал — слова дурного не произнес. Однако жизнь его ничем не напоминала монашескую.

Прошло некоторое время, и монах тот умер. Братия погрузилась в переживания о его душе, о его спасении. Ведь он ушел неподготовленным, долгие годы уже не причащался — по крайней мере, насколько это было известно братии монастыря. Со слезами на глазах возносили монахи о нем молитвенные воздыхания в своих ночных бдениях. Настало время погребения. Отцы у тела почившего не столько скорбели о расставании с братом, сколько плакали о гибели его души. Когда же опускали тело в могилу, братия в недоумении стала переглядываться, пока, наконец, самый простой из отцов не нарушил всеобщее замешательство:

— Старче, он же благоухает! — это же чувствовали и все монахи, но никто не осмеливался признать.

И в самом деле, несказанный аромат разлился вокруг. Могила «нерадивого» монаха благоухала несколько дней, удостоверяя некое скрытое от нас величие, подтверждая Божие таинство. Человек, от которого в этой жизни пахло вином, в вечной жизни заблагоухал «ароматом» благодати, «ароматом» угождения Богу. За его немощами скрывалось сокровище святой жизни, истинно монашеская душа, о которой сейчас успокоилась братия и в которой навсегда упокоился Дух Божий.

Насколько велика разница между Богом и человеком! Как отличается суд Божий от наших судов!

Название «Святая Гора» состоит из двух слов. По первому ты ходишь ногами — гора. Второе постигаешь посредством молитвы — святость. Первое ты видишь, глядя на возвышающиеся над землей вершины. Второе — когда обращаешь взор к скрытым в ее глубине пещерам. Пещеры Афона открывают тебе гораздо большее, чем его вершины.

Источник

Каким был Геронда — публикуем эти воспоминания о нем человека, который предпочел скрыться под именем Mαθητής.

***

В первый раз меня в Дохиар привез мой духовник. Монастырь еще не был отремонтирован и освещался керосиновыми лампами, а Геронда Григорий, несмотря на множество тяжелых болезней, был полон сил. Каждое утро перед послушанием старец собирал паломников в архондарике и около часа беседовал с ними. Хотелось бы описать одну из этих бесед, раскрывших для меня богословие нашего Геронды.

В это утро в архондарик пришли два молодых монаха, студенты-богословы. Когда выдалась возможность, они через переводившего отца Макария стали задавать вопросы старцу. Речь их была наполнена академической терминологией, и сейчас я даже не могу вспомнить содержание беседы. Но неожиданно отец Григорий сказал им:

– Вы прелюбодеи и поэтому не можете стать священниками.

Возникла неловкая пауза, но спустя некоторое время отцы попытались объяснить старцу, что под влиянием господствующей долгое время в нашей стране антихристианской идеологии ими были совершены смертные грехи, в которых они покаялись и даже приняли постриг.

Выслушав их, старец ответил:

– Всю свою жизнь священник произносит только одну проповедь: делайте все, как я. Но я вижу плесень, насаженную в вас сатаной, и поэтому вы никогда не сможете сказать этих слов.

Но отцы не соглашались со старцем и попытались рассказать ему о сложной ситуации, сложившейся на постсоветском пространстве, о нехватке священнослужителей для возрождающихся храмов. Старец резко встал, взял посох и, выходя из архондарика, сказал:

– Вы подобны покупающим геенну огненную за собственное золото.

На склонах, окружающих Дохиар, растет около 3000 оливковых деревьев, поэтому две недели я вместе с отцами и остальными паломниками, стоя на коленях, собирал оливки, а ночью шел на богослужение. Конечно, было тяжело, но вид того, как пожилые отцы и даже старенький отец Харалампий, отстояв целую ночь в стасидии, работают наравне со мной, придавал сил для борьбы с внутренними протестами.

Помню свой первый день на сборе оливок. Отец Серафим даже не успел объяснить мне специфику новой для меня работы, как получил по голове палкой от старца. Геронда возмущался:

– Все начинается с разговоров, переходит в дружбу и заканчивается полным расстройством монашеской жизни.

Мое идеалистическое представление о жизни в Афонском монастыре – с достоинством, в спокойствии и взаимной дружбе – за две недели послушаний растаяло, как дым.

Но настоящим искушением для меня стало ежедневное общение со старцем. По утрам в архондарике собиралось до 50 паломников для беседы с Герондой Григорием, и каждый день некоторые из них уходили покрасневшими от стыда. Каждое утро я словно переносился в апостольские времена, когда церкви были наполнены говорившими языками и пророчествующими. Мне неловко здесь писать о виденном и слышанным мною. Хотя все это происходило при множестве свидетелей и не является тайной Исповеди.

Осознание того, что потемки моей души утратили свою непроницаемость, стало серьезным испытанием для моей психики.

Мой духовник всегда повторяет, что твердая духовная пища не для каждого, и неофиты должны начинать с молока. Через две недели мы с духовником, несмотря на предложение сделать из меня настоящего монаха и сильный шторм, заказали маленькую моторную лодку и поплыли в Уранополис. Духовник полетел в родной Донской монастырь Москвы – чистить периодически засоряющуюся канализацию, а я – учиться в Европу.

Наверное, помня мое сокрушительное поражение во время первого посещения Дохиара, духовник питал меня молоком, объясняя, что я напрасно смущаюсь от приключающихся со мной неприятностей и человеческих восстаний.

– Картины благополучия в сердце твоем рисует лукавый, а путь каждого христианина лежит на Голгофу, – говорил он.

А когда я однажды спросил его, как мне узнать, что Господь слышит мою молитву, он ответил:

– Когда сердце твое плачет, тебя слышит Христос.

Несколько лет я пытался вместить эти слова в своем сердце, и они истолковали мне проповедь Геронды Григория.

После окончания обучения, по благословению духовника, я опять приехал в Дохиар. В монастыре полным ходом шла реконструкция, а здоровье нашего старца очень сильно пошатнулось. У него отказали обе почки, и он находился в больнице. Когда осенью 2012 года его привезли в монастырь, он выглядел так, что у старых монахов текли слезы.

Но каждый раз, возвращаясь из больницы после очередного осложнения, по прошествии нескольких дней старец восставал, словно феникс, для продолжения своей единственной проповеди: «Делайте все, как я».

Каждую минуту он проповедовал нам Христа Распятого. Геронда очень плохо видел, испытывал сильные боли в ногах, но, опираясь на жезл, мог отстоять целую ночную службу, а потом днем, едва добравшись к нам на бетонные работы с двумя палочками в руках, до вечера стоял в цементной пыли. Сколько раз я, уставший, присаживался в стасидии, но, подняв глаза и увидев стоящего в алтаре старца, со стыдом вставал. Восходя на Голгофу, сам Геронда из последних сил тащил за собой всю братию, и я не помню ни одного, кем бы он пренебрег.

Старец был человеком, который сокрушал наши сердца и учил их плакать по 20 часов каждый день. Бетонные работы в Дохиаре были настоящей каторгой, от рассвета до заката, бегом, под постоянный крик старца. Четыре часа сна, судороги в ногах, служба до утра, трапеза с ледяной родниковой водой, и снова – тележки с бетоном или тяжеленные камни, и взыграние сердца от изнурительного труда. Работа по праздникам, работа по воскресеньям… Геронда, превращающийся из немощного старчика в неистового корсара, сокрушающего как трудника, так и монастырского духовника, но при этом с дерзновением обещающий:

– Господь помилует вас за ваши искалеченные руки.

Очень тяжело было физически, но еще тяжелее было морально – не обижаться на сокрушающего тебя человека. Но, видя реальные примеры отцов, отпустивших руку старца и унесенных бесами в темную бездну, каждый вечер я шел в келлию отца Григория и брал благословение. Когда я на Исповеди признался Геронде в том, что мне удается побороть все обиды на него до вечера, он ответил:

– Если ты не успеваешь все простить человеку за 5 минут, то ты бесноватый.

Однажды, после послушания, отец Сисой попросил помочь ему с расшивкой камня. Пришли и два других отца – Ефрем и Исидор. Работали мы ночью и, не опасаясь старца, разговорились с отцом Исидором, сравнивая произведения архимандрита Софрония (Сахарова) и Евангелие. В 3 часа утра, прямо с послушания, мы отправились в храм, а после службы – в трапезную. Во время трапезы старец говорит:

– Православие не знает ни Софронологии, ни Паисиологии, ни Парфирологии, но я хочу вам напомнить о самаритянке, которой знание пророков позволило увидеть Христа. Читайте Священное Писание.

Богословие Геронды было чистым и трезвым, например, он очень настороженно относился к широкому распространению аскетической литературы. Сам будучи настоящим подвижником и молитвенником и имея своими учителями преподобных Филофея и Амфилохия, он предупреждал об опасности сосредоточения внимания только на приобретении навыка и плодов молитвы.

Старец говорил нам, что молитвенный подвиг необходимо начинать с сокрушения наших каменных сердец, переполненных страстями, чтобы в конце жизни, несмотря на приобретенный навык молитвы, нам не потерпеть катастрофу, на ликвидацию последствий которой времени уже не хватит.

Действительно, Дохиар заметно отличается от остальных святогорских монастырей и скитов – и не только трудовыми послушаниями. В нем не увидишь трудников и иноков, ходящих и творящих устно Иисусову молитву, даже встретить инока с четками вне кельи сложно.

Я трижды разговаривал с Герондой о молитве. Первый раз – когда во время службы ко мне подошел пожилой инок и сказал:

– Как ты можешь молиться и не слушать это восхитительное византийское пение?

Я попросил пойти со мной к старцу отца Мартирия, переводчика. На мой вопрос, можно ли молиться во время службы, Геронда ответил, что молитву необходимо творить всегда и везде, если хочешь творить поклоны, не смущайся и не стесняйся, – так же, как и если у тебя текут слезы.

Во второй раз мы говорили с Герондой о молитве, когда я получил SMS на утаенный от старца мобильный телефон… Сообщение так меня расстроило, что я несколько дней не мог совершать правило. Когда отец Мартирий перевел старцу, что произошло, тот запричитал:

– Ай-ай-ай, ну как ты мог?! Посмотри, у меня множество духовных детей на материке, и я не могу их оставить без помощи, но каждый раз, когда я разговариваю с ними по этому телефону (в келье старца стоял стационарный телефон), молитва оставляет меня.

Ну, а в третий раз старец пришел сам и отчитал меня (я выкинул в мусорное ведро недоеденную лапшу):

– Ты совершил очень плохую вещь для своей молитвы.

Утром на трапезе старец опять вернулся к произошедшему:

– Незачем нам подсматривать в замочную скважину, чтобы увидеть, молится ли человек. Тот, кто имеет молитву, любит все вокруг себя, каждое растение, каждый камушек и лапшу, он никогда не выкинет ее в помои!

Спустя несколько месяцев монастырский врач отец Ефрем опять напомнил мне о случившемся, однако вот каким образом:

– Помнишь, старец говорил о лапше? Это он сказал обо мне.

Старец преображался во время служения литургии: перед тобой с потиром в руках стоял беззащитный ребенок, такую проповедь кротости сыграть невозможно. Когда во время службы мне удавалось вместо отца Иоанникия встать в стасидии, находящейся сзади игуменского места, я всегда ощущал благоухание, исходящее от геронды.

Первое время, причастившись, я отходил от Чаши, как это принято в наших храмах, и шел запивать освященной водой. Только спустя месяц старец подошел ко мне на стройке и потихоньку прошептал:

– После Причастия мы не поворачиваемся ко Христу спиной.

Для многих на Святой Горе и за ее пределами старец был соблазном, искушением и камнем преткновения. Искушались пустынники, прошедшие через Дохиар, из-за каторжного труда, мешающего им совершать молитву; искушались зилоты и патриоты из-за отказа старца влезть на баррикады для борьбы за чистоту Церкви; соблазнялись в монастырях из-за высказываний старца о том, что деньги Британской королевской семьи гибельны для Афона.

Вероятно, искушались премьер-министр Греции и Британский принц, которых Геронда не впустил в свой Дохиар. Искушался и Константинопольский Патриарх, когда на его вопрос – «Зачем старец набрал этих русских?» – старец встал и ушел, сказав на ходу: «Как не принять тех, кого посылает Богородица?» – и, несмотря на запрет Патриарха, незадолго до своей кончины постриг последнего русского монаха – отца Киринеоса.

Наш Геронда был добрым деревом, принесшим добрые плоды.

***

Вспоминаю насельников Дохиара…

Отец Амфилохий – духовник братии, с детства находящийся при старце, истинный проповедник смирения, по молитвам которого совершались чудеса. Когда смотришь на отца Амфилохия, проходящего по храму, крестящегося и прикладывающегося к иконам, то сразу осознаешь, как гордо все это время ты ходил и крестился в храме, с чувством собственного достоинства прикладывался к святым образам.

Сколько раз я задавал ему вопросы – и получал неизменный ответ:

– Что я могу знать, ведь мой старец еще жив.

И он, как мальчик, бежал всякий раз на гору, в монастырь, чтобы спросить своего Геронду то о том, то о другом.

Отец Харитон – аскет и молитвенник. Помню, около десяти лет назад один мой знакомый, атеист, продекан одного европейского университета, решил получить очередной грант на работу об Афоне. Впервые в жизни он зашел в православный храм Святых Архангелов в Дохиаре и встал в стасидию. В этот день служил отец Харитон. Он кадил в храме, и когда поравнялся со стасидией, в которой стоял этот исследователь, тот не выдержал и заплакал.

Отец Харитон был живой проповедью смирения и покаяния, о существовании которых мой европейски образованный спутник даже не подозревал. Впоследствии он был крещен в Дохиаре и даже прожил там некоторое время.

Отец Теолог, о котором можно сказать – вот эллин, в котором нет лукавства (ср. Ин. 1, 47). Когда после трудовых послушаний он пел на службе, это было самым трезвым пением на Святой Горе.

Написав так о братии, я не боюсь навредить им своей похвалой – они, как и их старец, не бороздят Интернет.

Когда у меня подходил к концу срок защиты малого доктората, то, придя к Геронде, я попросил его благословения на поездку в университет, но старец ответил:

– Оставайся в монастыре. Здесь, на стройке, с тачкой в руках, ты напишешь свою докторскую, а Господь поставит тебе оценку.

Но спустя некоторое время он попросил меня заказать на фабрике богемские паникадила к дохиарской чудотворной иконе Божией Матери «Скоропослушница», и я поехал в университет. Через неделю я начал помогать на стройке, да так, что ночью садился выпить чаю, а утром открывал глаза с холодным чаем в руке. В университет я уже не вернулся, защита прошла с тачкой в руках, как сказал мой старец, а иначе и не могло быть.

Дохиар, который мы знали, – это был наш старец. Я верю, что он так же, как и раньше, будет защищать свой монастырь и не оставит никого из нас без своей помощи.

Источник

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

Архимандрит Григорий, игумен обители Дохиарской

Архиепископ Иона: «На Афоне я увидел красоту святости»

«Как будто уснул…» Последние минуты жизни старца Григория

Беседовал Андрей Ус

— Владыка, думаю, вы согласитесь с утверждением, что одному человеку всегда интересен опыт другого. Скажите, как состоялась ваша первая встреча с Афоном? Сколько вам было лет, когда это произошло и каким вы запомнили Афон?

— Начать, наверное, стоит с того, что первые мои встречи с Афоном были виртуальными. Потому что о Святой Горе я узнал во времена, когда попасть туда для меня было совершенно несбыточной мечтой — в начале 1990-х.

Первым из моих знакомых священнослужителей, кто поехал на Святую Гору, стал тогдашний казначей Киево-Печерской лавры архимандрит Софроний (сейчас наместник монастыря в Княжичах). Батюшка подошел к делу со всей серьезностью, из поездки привез с собой крестики, ладан, иконки и очень щедро раздавал все это тем, кто об Афоне, действительно, мог только мечтать. У него впоследствии даже был целый цикл «афонских» проповедей, когда после богослужения он делился впечатлениями о посещении Святой Горы. Кто знает отца Софрония, может себе представить, как он в присущей ему своеобразной манере, с трогательной простотой и в то же время очень ярко рассказывал об Афоне.

Но какие-то познания у меня все равно были. Хоть интернета тогда еще не существовало, а иллюстрированные книги об Афоне не издавались, но изредка афонские фотографии встречались, например, в «Журнале Московской Патриархии» (ЖМП) и других церковных изданиях. Но, опять же, во всей полноте о том, что такое Афон, мало кто знал. Просто Святая Гора, место подвижничества многих поколений монахов.

И только в начале 2000-х у меня появилась возможность туда поехать. Особо ярких впечатлений от первой поездки не осталось, но запомнилось, что поразило меня буквально всё.

Зато уже во второй или в третий визит мы с одним нашим прихожанином совершенно случайно попали на панигир (большая праздничная служба) в монастырь Ватопед. Это был день памяти преподобного Евдокима Ватопедского — мы не знали ни про то, что есть такой праздник, ни про такого святого. Как раз планировали поехать в Ватопед, но не успели сесть на автобус из Кареи (Афонская столица) и пришлось ждать следующего. Это ожидание тоже было очень важным. Потому что когда все трансферы четко организованы — вышел из машины, приложился к святыне, сел в машину, поехал дальше, — совершено невозможно ощутить особое течение времени на Святой Горе.

А так мы чуть ли не два часа провели в Карее. Представьте, автобус уехал, афонская столица опустела. Мы остались одни на площади, вокруг вообще никого. И именно тогда ощутили, насколько на Святой Горе вязко идет время, насколько оно там застывает, насколько отличается от того течения, к которому мы привыкли.

Ведь как у любого из нас проходит день? Проснулся, перекусил, пару дел сделал — и уже 12 часов дня. Пообедал, кому-то позвонил, с кем-то встретился — стемнело. То есть время пролетает мгновенно. На Святой Горе — кто был, может это подтвердить — время идёт совсем по-другому. Можно утром проснуться, побыть на службе, после службы погулять по окрестностям монастыря, с кем-то пообщаться, с настоятелем, например, книгу почитать — смотришь, а еще только десять часов утра. Потом переезжаешь или переходишь в другой монастырь, осмотрел там всё, смотришь на часы — час дня. То есть в очень короткий промежуток буквально утрамбовывается огромное количество событий и впечатлений.

Не знаю, от чего это зависит, но похоже на то, как текло время в детстве. Наверное, каждый помнит, что час для нас казался вечностью, а день вообще был бесконечностью. Сейчас годы проносятся так, что их практически не замечаешь, но на Афоне возвращаешься к ощущению времени, как в детстве.

Так и в тот раз мы дождались автобуса и поехали в Ватопед. Как я уже сказал, это был для нас первый панигир. Я впервые увидел торжественность святогорской службы. В Ватопеде один из самых лучших хоров на Святой Горе, там лучше всех умеют организовывать праздники, и каждый панигир — событие вселенского масштаба, настоящее торжество. И гостиницы в Ватопеде поражают своей опрятностью, чистотой, ухоженностью, отношением к паломникам. Конечно, всё это в совокупности очень тогда меня поразило.

— Благородный такой подход к приему паломников…

— Да, очень человечный, добрый и располагающий. Там же, в Ватопеде, я познакомился с русским монахом Серафимом, который сейчас в сане архимандрита является помощником митрополита Тамасского Исаии на Кипре, а тогда был насельником Ватопеда. Он провел экскурсию по монастырю, показывал, объяснял какие-то вещи, которые нам, «дикарям», были совершено непонятны.

На панигире очень впечатлил момент, когда после литии все вдруг встали из стасидий и вышли из храма. Меня это поразило: служба идет, а люди толпой куда-то выходят, идут по каким-то галереям и лестницам и заходят в зал. Им выносят туда кофе, предлагают угощения. Запомнились огромные конфеты — я впервые ел греческие сладости. И я был просто потрясен, узнав, что в богослужении есть такой перерыв, который явно придает сил, потому что без подобной перемены образа действий сложно было бы выстоять продолжительное всенощное бдение.

Также поразило вращение паникадила, каждение с сионами в такт пению — всё действительно очень торжественно, благолепно, неспешно и благоговейно.

Кроме прочих запомнилась поездка, когда мы с нашей ионинской братией поехали на Афон на десять, если не ошибаюсь, дней с целью посетить все двадцать монастырей — была у нас такая «фишка». Мы действительно обошли в тот раз все монастыри, причем последним зашли в Костамонит. Те, кто бывал на Святой Горе, знают, что он очень аскетичный, находится в горах. А дело было на праздник Благовещения. Поскольку монастырь расположен в высокогорье, там стояла еще очень ранняя весна, даже практически афонская зима; полностью промерзшие кельи отапливались буржуйками, и приходилось несколько раз за ночь просыпаться, чтобы буржуйку протопить. Хотя братия и выдала нам новые одеяла, но это совершенно не спасало: буквально за два-три часа жарко натопленная келья снова превращалась в холодильник, и мы просыпались от холода. Вот такое осталось впечатление — яркое и запоминающееся.

— Владыка, как вы уже сказали, на Афоне время становится вязким и можно не только посетить соседние монастыри или келии, но и успеть поговорить со святогорцами. На Святой Горе есть такие известные старцы, как отец Ефрем, игумен монастыря Ватопед, отец Алексий, игумен монастыря Ксенофонт, отец Иеремия и отец Макарий из Пантелеимонова монастыря. Но всем известна ваша любовь к Геронде Григорию Дохиарскому. Как произошла эта встреча и что вас привлекло в этом человеке? На самом деле, общаясь с ним несколько раз, я увидел, что он достаточно категоричный, склонный к крайностям. В нем был и некий своеобразный монашеский шарм, который привлекает к нему братию. Они готовы были за ним идти и в огонь, и в воду, и я заметил, что где братия, там и он, а где он, там и братия. Что именно в этом человеке вам больше всего понравилось?

— Интересно, что мое знакомство с ним состоялось по принципу не вы Меня избрали, а Я вас избрал (Ин. 15, 16). Как именно это произошло? Однажды братия нашего Ионинского монастыря паломничали по Святой Горе и, проходя мимо Дохиара, остановились отдохнуть. К ним подошел старец Григорий и через переводчика завел беседу: «Кто вы, откуда?». Старец был очень общительным и всегда, когда видел паломников, подходил к ним и начинал расспрашивать. Как мы знаем, он не сидел где-то в кабинете и не прятался от приезжих, а наоборот, стремился общаться с людьми и, если нужно, помочь.

Так вот, братия и отвечают: «Мы из Киева, из такого-то монастыря». На что он им говорит: «Приезжайте, поживите, сколько хотите». Для нас это было довольно необычно — 2007 или 2008 год на дворе, визовый режим, и визы давали на неделю или на десять дней, редко когда на месяц, а тут приглашают приехать и пожить хоть целый год.

Тем не менее Дохиар организовал приглашения, и два наших брата — иеродиакон Силуан и протодиакон Александр — поехали на Святую Гору, где прожили с осени по весну. С того момента началась наша дружба. Мы практически полностью, что называется, влились в дохиарскую братию, и когда приезжаем в Дохиар, нас уже встречают как родных. Милостью Божией Матери установилась вот такая трогательная связь.

Не могу сказать, что у меня были какие-то неразрешимые проблемы, с которыми я обратился к старцу, или что я нуждался в особых советах. Скорее, стремился возвращаться в Дохиар вновь и вновь потому, что видел в Геронде Григории красоту святости, что он действительно «один от древних» отцов.

Интересно, что греки, которые читали жизнеописание основателя нашего монастыря преподобного Ионы Киевского (переведено на греческий и издано монастырем Симеона Нового Богослова в Аттике и выдержало уже три переиздания), говорят, что старец Григорий был очень похож на преподобного Иону — такой же бескомпромиссный, самоотверженный, требовательный и к себе, и к окружающим. Такая вот «реинкарнация» старца Ионы…

Учителями Геронды, как мы знаем, стали двое известных подвижников благочестия, филокалистов —  Амфилохий Патмосский и Филофей (Зервакос). Один уже канонизирован Церковью, а канонизация другого, я думаю, дело самого ближайшего времени. Настоящий ученик своих старцев, отец Григорий сумел во всей полноте воспринять преподаваемое ему учение, полное аскетизма и самоотвержения, а затем приумножить и передать всё братии.

Дохиарская братия, и правда, как вы отметили, очень любила своего игумена. Ведь на Афоне люди приходят не в тот или иной монастырь, а к тому или иному старцу, конкретному духовнику. И братия шла именно к отцу Григорию. Он был,  что называется, трудяжкой, и братия вокруг него собралась такая же: они буквально «вкалывают», работают даже в праздничные и выходные дни. Некоторые настолько привыкли работать, что после всенощного бдения смотришь — лампочка горит, и кто-то штукатурит стену.

Думаю, эта высота святости и привлекала к старцу Григорию. Мой знакомый как-то сказал об одном праведнике: «Смотришь на этого человека и спасаешься». На Геронду достаточно было смотреть — и ты напитывался этой святостью, осознавая всю свою немощь и недостоинство.

Ведь ни для кого не секрет, что, находясь в ситуации, когда нам не с кем себя сравнить, или сравнивая себя с людьми, живущими в таких же условиях и такой же жизнью, мы имеем ничтожные шансы на духовное возрастание. Так, если альпинист хочет преуспеть, то должен ориентироваться не на Говерлу, а на Эверест. Эверест, быть может, он и не покорит, зато поднимется, допустим, на Эльбрус. Спортсмен по прыжкам в высоту должен смотреть на Сергея Бубку и только тогда сможет преуспеть. А если ты живешь в Киеве и видишь, что в целом неплохо у тебя дела идут: где-то получилось помолиться, где-то проект осуществить, что-то доброе сделать, — то начинаешь самоуспокаиваться. «А я-то еще ничего… По сравнению с другими — так вообще, хо-хо!» А когда видишь человека, живущего как египетские отцы, и братия рядом с ним такая же, это очень отрезвляет, побуждает не нос задирать, а глаза опускать и говорить: «Боже, дай мне благодать, чтобы хоть немного приблизиться к этим людям…».

— Отец Григорий был коммуникабельным человеком, а какой, на ваш взгляд, новый игумен, отец Амфилохий? Я слышал, греки его называют «молчальником». Вы тоже знаете его много лет, как вы думаете, что в этом человеке побудило братию избрать его игуменом?

— Во-первых, сам старец Григорий хотел, чтобы преемником был именно отец Амфилохий, и братия знала об этом.

Во-вторых, насколько мне известно, в последние годы жизни Геронда много времени проводил в больницах, вне стен монастыря, или даже находясь в обители, не имел физической возможности исповедовать и общаться с братией, поэтому многие советовались и окормлялись у отца Амфилохия.

И этот человек действительно пользуется огромным авторитетом, потому что он во всех послушаниях первый: он и главный каменщик, его основное послушание — возводить стены, и он до сих пор этим занимается. Он же протопсалт правого, главного, клироса, то есть главный певчий. Сейчас это послушание он уже не несет, потому что поет только то, что положено игумену на богослужении, но все равно остается авторитетом и одним из лучших певчих на Святой Горе, как признают многие специалисты.

В отце Амфилохии чувствуется настоящая исихия. Он молчаливый, тихий, но не отстраненно и отчужденно, а тихий с большой любовью. Тихий, но твердый, даже железный, очень сосредоточенный, а не такой себе расслабленный тихоня-«размазня». Твердый человек, твердой рукой ведет монастырь, и я думаю, будет очень хорошим игуменом.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

Источник

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• «Как будто уснул…» Последние минуты жизни старца Григория
• Как служили в Дохиаре
• «Кричите громче Божией Матери! Она старенькая и плохо слышит…»
• «Будто побывал на руках у Божией Матери» — архиепископ Иона про Святую Гору Афон
• «Историческое событие глобального масштаба…» Архиепископ Иона о выборах нового игумена в монастыре Дохиар

23 апреля исполнилось полгода по преставлении ко Господу Геронды Григория (Зумиса), игумена святогорского монастыря Дохиар.

Он мог сказать то, что ты никогда и нигде больше не услышишь. Как, например, проникнуть в сущность другого человека? Но главное – чего это будет тебе стоить? Старца вспоминают в том числе и те, кто до сих пор ломает голову над его поступками и словами…

Актуальный разговор

Протоиерей Валериан Кречетов, настоятель храмов Покрова Пресвятой Богородицы и Новомучеников и Исповедников Церкви Русской в Акулове:

– Геронда Григорий – очень трогательный старчик. Такой любовью к людям обладал.

Мы как-то раз пришли в Дохиар, у них там был какой-то особый день, мы думали, он нам что-то скажет, а он стал меня просить, и так я там перед братией выступал.

Это он, кстати, сказал эти очень актуальные сейчас слова:

– Дьявол сначала поднимает национальное сознание, потом религиозное разворачивает в ту сторону, что, мол, какие мы исключительные, особые… И отделяет так от всех остальных. А потом по одному всех передавит!

А одному батюшке, у которого были проблемы со взрослыми детьми, и он спросил, как ему быть, Геронда ответил:

– Не ввязывайся, будешь всю жизнь виноват!

Как богемного рок-музыканта может переплавить монашество

Р.Б. Рафаил:

– В Дохиаре были очень интересные беседы. Отец Григорий – это был такой кремень веры! Старец был такого смирения!

Мы, когда впервые приехали, заходим на территорию обители, там ходит какой-то человек весь в рванье, а вокруг него, наверное, сто котов бегают. Хвосты у всех – трубой! И еще маленькие собачки мельтешат. Мы – к нему, а он:

– Да вот сейчас монахи придут, все будет… – а себя как бы ни во что ставит.

Пришли монахи, нам тут же попался среди них русскоговорящий парень, выходец из России. Он нам все объяснил. Потом мы узнали, что этот брат раньше был музыкантом, играл тяжелый рок. А Геронда Григорий смотрел в сердце, в душу человека, ему неважно было, как до этого жил человек. Мог просто взять и сказать паломнику:

– Оставайся!

Я видел потом этого брата два года спустя – его было не узнать! Монашество его очистило, переплавило.

А тогда мы, помню, прошли на трапезу, глядь, а во главе стола тот самый монашек… Только ряса на нем уже другая, не рабочая. Это, оказывается, и был игумен. Геронда Григорий. Начал он говорить, и все просто рты пооткрывали. Он нам такие вещи рассказывал! Я такого ни в каких книгах не читал. Это такой духовный человек. Греция по одним его молитвам удерживаема была от многого зла.

А как он любил Россию! На престольный праздник монастыря в Дохиар приезжало очень много паломников. И из Греции, и из России даже детей с собой привозили – лишь бы только старец их благословил.

Что это было?

Илья Авраменко, сценарист:

– Геронда Григорий – об этом знают все, кто бывал в Дохиаре – имел обыкновение благословлять пощечиной. При этом считалось, что чем сильнее, тем лучше. Рука у Геронды была очень тяжелая – по крайней мере у меня осталось такое впечатление. Я вот сейчас это вспоминаю, и щека начинает гореть. В отдельных случаях мог и посохом «благословить» – если, например, кто-то в его присутствии сидел нога на ногу (потому что так раньше блудницы сидели).

Сам я много лет носил длинные волосы. Мне казалось, это весьма соответствует придуманному мной самим образу элегантного и богемного господина. И когда я впервые пришел в Дохиар, архондаричий мне объявил:

– А тебе надо подстричься! Давай-ка я прямо сейчас тебя подстригу.

– Вот еще новости, – уперся я, – даже не подумаю. Мне так нравится.

– Тогда, – архондаричий был конкретен, – приложись к «Скоропослушнице» и уходи. В монастыре мы тебя не оставим. Геронда благословил длинноволосых не оставлять.

Я и ушел. Геронду тогда так и не увидел.

Спустя несколько лет, уже в последний день нашего паломничества на Афоне, я пришел в Дохиар вместе с моим сыном Иоанном, которого в семье мы зовем Яником. Тогда ему еще не было 16-ти…

Как раз закончилась трапеза, и Геронда вместе с братией вышел в галерею. Рядом со старцем бежали маленькие собачки, и было видно, как они его обожают. Одна из собачек так хотела быть рядом с ним, что прыгнула именно на то место, куда Геронда садился, и именно в тот момент, когда он уже садился. И Геронда, разумеется, сел прямо на нее. Но собачка даже не пискнула. Выбралась из-под него, встряхнулась, как бы приходя из сплющенной в прежнюю форму, и с совершенно счастливым видом приткнулась к его боку.

А Геронда в это время среди многочисленных паломников увидел нас и вдруг говорит Янику:

– А ты оставайся с нами! Сейчас подрясник тебе принесем… Будешь с нами жить, я тебя монахом сделаю!

Я замер. Мы, когда ехали тогда на Святую Гору, мне вдруг жена сказала:

– Смотри только, ребенка там не оставь!

Материнское сердце чуткое, похоже, что-то оно чувствовало…

Яника, приехавшего тогда на Афон впервые, вообще принимали как-то особенно: в Кутлумуше архондаричий брат Иосиф, только его увидел, снял с себя скуфейку и на него надел… И теперь вот такое предложение от старца.

Яник молчит. Думает. Принимает решение. А я стою, у меня сердце бьется. Молюсь и думаю: «Если сейчас он согласится, то и я останусь с ним… Хотя бы на какое-то время… Не оставлю же я его тут одного?»

Мне страшно. А Яник всё молчит.

«Ну, – думаю, – всё. Прости, любимая, не смог я твою просьбу исполнить».

И вдруг слышу, сын мой произносит:

– Простите, я еще маленький.

А Геронда смотрит на него пристально и спрашивает:

– А сколько тебе лет?

– Скоро будет 16.

– А мне, когда я сюда пришел, было 12, – сказал старец и тут же, видимо, чтобы больше никого не смущать, перевел разговор на другую тему.

Вскоре взгляд игумена остановился на моих длинных волосах:

– Послушай, – обращается он ко мне, – Что-то волосы у тебя длинные… Давай-ка мы тебя подстрижем.

– Нет-нет, – говорю, – спасибо, не надо. Мы сейчас приложимся и уйдем.

Я же помнил, как тут относятся к длинноволосым…

– Нет, подожди, – не отступается от меня старец. – А ты зачем длинные волосы носишь?!

– А ты зачем? – вдруг так дерзко поинтересовался у него и я.

– Мы, монахи, – спокойно отвечает он, – носим длинные волосы для смирения. А ты для чего?

И этим простым ответом он всё поставил на свое место. Что я мог ему на это сказать? Я же свои длинные волосы носил, совсем наоборот, для выпендрежа.

И я смирился.

– Ладно, – говорю – стригите.

Все обрадовались, а Геронда, кажется, больше всех. Легконогий отец Иаков – наш, русский монах – помчался за ножницами.

– Где же Яша? Где ножницы?! – волновались все, пока он не вернулся, переживая, видимо, что я могу передумать.

Но отец Иаков прибежал назад очень скоро. Благочинный монастыря отец Гавриил (Гиуврис) взял у него ножницы, собрал мои патлы в пучок и спокойно его отрезал. Все засмеялись, закричали «Аксиос!». А я подумал: «Интересно, а почему Геронда сам меня не стрижет? Это же он настаивал, вот сам пусть и стрижет».

И со словами:

– Геронда, ты хотел, ты и стриги! – протянул ему ножницы.

Все обомлели. Отец Иаков перевел Геронде на греческий. Повисла пауза. Потом уже мне сказали, что геронда так никогда никого не стриг. А тут вдруг взял ножницы и как-то очень нежно отстриг мне сначала один огромный клок, потом посмотрел и еще отстриг – вроде как подровнял. А потом поднял руку с отстриженными моими волосами, засмеялся и закричал звонко, на весь монастырь:

– Аксиос!

Все подхватили:

– Аксиос! Аксиос!

А геронда сказал:

– Имя тебе отныне Михаил…

И было это всё в день моего рождения. Такой вот невероятный, неземной подарок.

Что это было? Одни убеждены: некое сакральное действо, смысл которого мы узнаем потом. Другие возражают: просто старец почудил немножко, бывает… Третьи говорят: это на Афоне ты монах Михаил, а в миру, как был, так и остаешься Илья – семейный человек; ты же обеты никакие не давал.

Сам геронда после этого «пострига» сказал мне:

– Монастырь теперь твой дом родной. Приезжай, живи с нами, сколько хочешь.

Я был в Дохиаре в октябре прошлого года. Геронды не было. Мне объяснили, что он сильно болен и в обители его нет. Собачки его ходили какие-то потерянные. Не было и отца Гавриила.

Я уехал из Дохиара, а через два дня Геронда Григорий отошел ко Господу. Но у меня чувство, что он не оставил нас, он рядом с нами.

Помяни, Господи, схиархимандрита Григория во Царствии Твоем!

Источник

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Слово старца, сказанное на трапезе на Благовещение
• Подвиг, превосходящий силы. В память о Геронде Григории Дохиарском
• «Кричите громче Божией Матери! Она старенькая и плохо слышит…»
• Памяти афонского старца Григория

Здесь всё складывается наилучшим образом

На Афоне я был много раз, и буквально после первого же посещения отчетливо понял: Богородица здесь явным образом Сама обо всех заботится.

Когда делюсь этой мыслью с людьми, которые регулярно ездят на Святую Гору, все соглашаются. На Афоне действительно можно пребывать в полном спокойствии, не переживая, что куда-то не успеете, где-то травмируетесь, случится что-то плохое, опоздаете на паром или на самолет, не попадете в какое-то святое место. Божия Матерь всё устраивает. И что бы ни произошло, я всегда уже знаю, что ситуация все-равно изменится, и даже искушения Господь по молитвами Пресвятой Богородицы обратит во благо.

Самый яркий пример – путь на Афон и обратно. Традиционно паломники добираются туда по морю из Уранополиса. Это последний светский город перед Святой Горой, оттуда регулярно ходят большие паромы, которые перевозят грузовики и легковые машины, а также многочисленных посетителей афонских монастырей. Хотя залив находится между двумя ответвлениями полуострова Халкидики — Афоном и Ситонией, — однако и там регулярно бывает волнение, не позволяющее паромам выходить в море.

Сколько знаю случаев, когда у людей всё по минутам расписано: в такой-то день в Уранополисе их ждет микроавтобус, и времени ровно столько, чтобы добраться на материк и доехать до аэропорта. И вдруг штормовое предупреждение, и паром не ходит. У паломников — отчаяние; но не у тех, кто на Афоне бывает часто. Кто ездит регулярно, не переживают и не волнуются, зная, что Богородица всё устроит.

И действительно, обязательно что-то происходит: или открывают навигацию в самый последний момент, или находится машина, которая отвезет в Уранополис по горной грунтовой дороге. (В силу своей слабой проходимости она используется только в крайнем случае. На ней часто случаются осыпи, ее размывает дождями, и в целом она малопригодна для транспортного сообщения.)

Афон надо помочь увидеть

Конечно, первый раз лучше ехать с теми, кто уже был и сможет помочь увидеть Афон. Мы знаем выражение: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. В любом месте есть определенные стандарты поведения, и Святая Гора – не исключение. Должна быть соответствующая одежда, на службе нужно придерживаться конкретных правил, на многие вещи стóит обратить особое внимание.

Также надо подсказать, какой маршрут выбрать, потому что монастырей много, и хотя внешне они похожи, но различаются внутренним устройством и отношением к паломникам. Для начала хорошо бы попасть в наиболее гостеприимные, где будет возможность пообщаться с братией и настоятелем.

Наш Ионинский монастырь больше десяти лет дружит с монастырем Дохиар на Афоне. Это греческая обитель, известная тем, что в ней прославилась чудотворная икона Божией Матери «Скоропослушница», а также своим настоятелем старцем Григорием. Я обязательно бываю там дважды в году: весной Великим постом на праздник Входа Господня в Иерусалим и осенью на престольный праздник Дохиара, Собор Архангела Михаила.

В поездки стараюсь брать с собой тех священников или монахов, кто ни разу не был на Афоне и вряд ли попадет. Это становится возможным благодаря помощи фонда «Православное наследие Украины на Святой Горе Афон», который каждый год помогает поехать на Святую Гору нескольким священнослужителям.

Поскольку все мои спутники едут впервые, я общаюсь с ними, рассказываю об Афоне, занимаюсь расселением, договариваюсь о службе, помогаю сориентироваться, сопровождаю в пеших прогулках. Как правило, поездки сопряжены также с особенно длительными богослужениями: уже рассказывал когда-то, что служба на престольный праздник в Дохиаре длится в общей сложности 22 часа. Начинается в четыре часа дня, а облачение снимают с меня по окончании братской трапезы около двух часов следующего дня.

Вот такие получаются поездки, насыщенные молитвой и общением.

Радости простого паломника

Но помимо этого раз в несколько лет (к сожалению, чаще не получается) я стараюсь приехать на Афон так, чтобы в одиночку походить по монастырям и помолиться. Очень хочется в месте уединения многих отшельников также уединиться, ведь наш Ионинский монастырь расположен в центре города, и местом покоя его назвать сложно.

Когда еще не стал епископом, было значительно проще: меня никто не знал, я мог приходить в любую обитель на Святой Горе, молиться тихонечко в уголке, не привлекая внимания. В совершенном благодушии перемещался от монастыря к монастырю, каждый день причащался — потому что когда присутствуешь на всех богослужениях, ничего не препятствует приобщаться Святых Христовых Таин. И это действительно была большая радость.

В монастыре Ивирон

Сейчас сложнее, потому что там, где знают, что ты епископ, приходится нести трудности, связанные с архиерейским саном. Отвертеться невозможно: «Пожалуйста, у нас так положено, исполняйте устав…» Во время богослужения тебя ставят в игуменскую стасидию, ты должен читать в храме определенные молитвословия, такие как предначинательный псалом, «Ныне отпущаеши», «Сподоби, Господи», «Свете тихий»… Несколько раз за службу благословляешь всю братию и паломников, на трапезе сидишь на первом месте, после трапезы опять благословляешь паломников.

Сложность в том, что постоянно находишься в центре внимания. Если раньше, когда совсем устал, я мог прийти на половину службы, или уйти раньше, или подойти уже на литургию, сейчас хочешь-не хочешь необходимо присутствовать от начала и до конца. Как архиерей, ты на виду и должен быть «при исполнении».

Но в тех монастырях, где меня не знают, всё значительно проще.

Время течет как в детстве

В чем отдельная радость хождения пешком по Святой Горе, так это в соприкосновении с удивительной природой. Настоящее буйство афонской субтропической растительности, панорамы и виды, открывающиеся на море и соседние острова — это поистине красивейшее место, и не только в духовном отношении.

Еще в древности между монастырями были проложены дорожки. Идешь по тропкам, и на протяжении километра, двух, пяти камушек к камушку на высокогорье аккуратно уложены булыжники. Поразительно, сколько поколений монахов здесь жили, и какое наследие они оставили: километр за километром тянется мостовая, вымощенная по горам, склонам, а иногда и по совершенно непроходимым местам. Какой это титанический труд!

Вокруг изумительная тишина, спокойствие и… полностью остановившееся время. Практически все, кто бывал на Святой Горе, отмечают, что действительно время там идет по-другому. Нам, живущим в плотном ритме города, это сложно представить. У нас проснулся, помолился, вышел на работу, поделал текущие дела — уже полдень. Еще пару дел начал, по телефону поговорил, с кем-то пообщался — наступил вечер. День проходит мгновенно.

На Афоне не так. Рано утром ты сходил на длинную службу, потрапезничал, пообщался со старцем, настоятелем монастыря, чуть отдохнул — и только десять часов утра. Сходил в соседний монастырь, поклонился святыне, посидел на берегу моря, полюбовался красотами, прошелся по горным тропам, почитал правило ко Причастию — всего час дня. И так насыщенно, очень плотно проходит каждый день.

Мне это напоминает ощущение, как было в детстве. Тогда час казался колоссальным промежутком времени. Ведь дети пребывают в ангелоподобном состоянии, к чему, собственно, стремится каждый христианин — незлобию, простоте, искренности, чистоте. Может быть, поэтому Господь и на Афоне дает особое, «детское» время, которое течет неспешно, медленно — как в детстве.

­­

Частная монашеская собственность

…Идешь по тропкам, любуешься красотами, и молитва сама приходит на ум и в сердце. Славословишь Господа, просишь Его о милости — иных чувств в такой обстановке просто не возникает.

Монастырь Эсфигмен

Интересно попадать в заброшенные кельи. Как известно, на Афоне действуют двадцать монастырей, между которыми распределена вся территория полуострова. (Кстати, таким образом монахам удается сохранить «аватон» (запрет) для женщин на посещение Святой Горы. На западе, как известно, очень серьезно относятся к частной собственности. Поскольку на Афоне нет ни одного квадратного метра общего пользования — вся земля принадлежит монастырям, то здесь на полностью законных основаниях действуют правила, установленные владельцами, то есть монахами.)

Почти при всех монастырях существуют скиты, келии и каливы. Скит — небольшая обитель в подчинении у монастыря, на территории которого находится. Келья — это домик с небольшой церковью, калива — домик без церковки, где живут несколько монахов.

Афон переживал периоды как расцвета, так и упадка. Как известно, на рубеже XIX-XX веков монашество здесь процветало. Русские иноки, которых уже не вмещал Пантелиимонов монастырь, построили огромные Ильинский и Андреевский скиты, несколько десятков отдельных келий.

После революционных событий 1917 года приток наших земляков на Святую Гору прекратился, и многие кельи пришли в запустение. Когда жившие здесь монахи умерли, здания стали разрушаться. Редко где на Афоне кельи строились капитально — как правило, строительным материалом служил камень, скрепленный глиной. Поэтому едва повреждается крыша, как вода тут же размывает кладку, и сооружение буквально за несколько лет приходит в негодность.

Время от времени попадаются по дороге такие кельи.

Только одежда осталась висеть на крючках…

Я вообще очень люблю бывать в заброшенных местах: интересно представлять, как здесь кипела жизнь, как люди это строили, молились, подвизались. Заходишь и видишь: тут была трапезная, стоит стол, на стене светлое пятно — вероятно, от иконы. Рядом крепления для лампады, протертость на полу — место для чтеца. Смотришь в окно и думаешь, что этим же видом на море любовались и твои земляки сто лет назад…

Помню, когда-то в Пантелиимоновом монастыре в Покровском соборе стоял на службе у окна, за которым виднелись купола других церквей, море, и подумал: вот, сейчас собор наполнен паломниками, молодыми монахами. Жизнь кипит, монастырь восстанавливается, причем стремительными темпами. Но как ощущали себя в этих стенах монахи тридцатых, сороковых, пятидесятых годов ХХ века? Хоть они и были оторваны от Родины, но знали, что там происходит. Понимали, что здесь они, пусть и в бедственном положении, но пребывают в спокойствии, в мире, а верующим в СССР приходится терпеть такие гонения… Какие чувства испытывали святогорские иноки, что при этом думали? Могли ли предположить, что когда-то коммунизм рухнет, что вновь из теперь уже бывшего Союза приедут монахи, и обитель начнет возрождаться? Или посещали их отчаянные мысли: вот, мы умрем, и ничего после нас не останется…

Сами собой приходят на ум мысли о вечности. Всё течет, всё меняется, неизменен только Господь, ради Которого и несли свой подвиг целые поколения монахов. Все дела рук человеческих рано или поздно уйдут в небытие, но души любящих Господа живы и продолжают славословить своего Создателя.

Ворота монастыря Пантократор

Примечательно, что в Украине разрушенных или заброшенных храмов и монастырей, слава Богу, практически не встретишь. В России, в частности в Архангельской области, где живут мои родственники, таких — огромное количество. Русская деревня в советское время была практически уничтожена, и сейчас огромные храмы — без крестов, с прохудившимися крышами — остались стоять буквально посреди леса. Бывая там, не могу не думать о том, как сотни крестьян по крохам собирали деньги, чтобы построить святыню. Как молились в этих стенах, исповедовались, причащались, крестили своих детей.

Что интересно — мне очень часто снится сон, в котором я восстанавливаю какой-нибудь заброшенный храм. Хожу, вижу его запустение и думаю, с чего начинать, что делать, где что обустроить.

Подобные мысли возникают и в заброшенных афонских келиях. Интересно, что некоторые из них опустели не так давно, сохранились многие детали обстановки, а кое-где даже одежда осталась висеть на крючках. Всё это — невидимая связь с бывшими жителями.

Скорость имеет свои минусы

Мне кажется, путешествуя по Святой Горе на машине или на автобусе, понять всю тишину и сосредоточенность Афона совершенно невозможно.

Безусловно, у скорости есть свои плюсы: за день можно поклониться в Ватопеде Поясу Пресвятой Богородицы, Её иконе «Отрада и Утешение»; затем съездить в столицу Афона Кариес приложиться к иконе «Достойно есть», оттуда — в Иверский монастырь к чудотворной иконе Пресвятой Богородицы «Вратарница».

Однако когда по пыльной дороге в трясущемся автобусе приезжаешь весь размочаленный, особенно если на Афоне недавно, трудно сходу понять, чем монастыри друг от друга отличаются. Те же стены, архитектура, храмы и иконостасы. Да, святыни разные, но ощущение, почему обителей так много и как в них протекает жизнь, полностью теряется.

На мой взгляд, у интенсивного передвижения по Афону больше минусов. Теряется спокойствие, сосредоточение. Нет возможности переночевать в монастырской гостинице, побыть с братией на трапезе, увидеть, как ведут себя монахи во время богослужения. Ведь хотя устав практически одинаковый, каждая святогорская обитель имеет свои особенности, традиции, характерные черты.

Приезжая туда лишь на час, ничего этого, конечно, не увидишь.

Монастыри в пешей доступности

В этом году маршрут своего пешего путешествия по Святой Горе я выстроил таким образом, чтобы посетить монастыри, расположенные на расстоянии пеших переходов. Афон большой, и его за раз не обойдёшь. Поэтому начать решил с сербского монастыря Хиландар.

В Хиландаре остановился на два дня. Монастырь очень уютный, гостеприимный, а сербы близки нам по менталитету. Здесь, как и в болгарском монастыре Зограф, служат на церковно-славянском языке, поэтому богослужение полностью понятно.

Была возможность походить и посетить красивые места в окрестностях: скиты Святой Троицы и святого Василия. Один расположен в горах, возле ущелья, другой на берегу моря. Прогулка к этим святыням получилась совершенно незабываемой.

Из Хиландара направился в Ватопед. Тропинка ведет по берегу моря, и паломники по ней ходят не так часто, поэтому за всё время пути — больше трех часов — я не встретил ни одного человека. Можно представить, какое это отдохновение от городской суеты и утешение!

Ватопед на сегодня — самый многочисленный афонский монастырь. Огромное количество братии, паломников; пение, богослужение, гостиница — всё идеальное, всё на «пять с плюсом».

Следующий монастырь, где останавливался, был Пантократор — в честь Преображения Господа Вседержителя. Он более спокойный, в нем значительно меньше посетителей, и на богослужении удалось сосредоточиться и побыть в уединении.

Последним в этот пеший переход стал Ивирон — удивительная обитель, где находится чудотворная Иверская икона Божией Матери.

Ну а дальше мой маршрут пролегал через скит Буразери, монастырь Ксиропотам, Пантелеимонов, а также Дохиар.

Когда молишься с теми, кто умеет молиться

Что интересно, служба на греческом языке совершенно не мешает внимательной молитве.

Ведь если знать православное богослужение и не относиться к происходящему в храме как к тому, что «сейчас поют, а сейчас читают», то даже на другом языке практически всё будет понятно. Ты знаешь, что служится вечерня, только что пели «Господи, воззвах», теперь будет «Свете тихий», затем «Ныне отпущаеши», шестопсалмие и так далее. И литургия везде одинаковая: понятно, где Херувимская, «Тебе поем» и «Достойно есть».

И когда молишься с теми, кто умеет молиться, сам как бы попадаешь в общий поток молитвы. Тебя буквально подхватывает и несет это состояние общения с Богом, любви к Богу, благодарности Богу, радости о Господе.

Даже не понимая дословно, о чем молятся те, кто рядом, ощущаешь, как тебе удивительным образом передается их молитва.

«Стимуляторы» подвигов здесь не работают

И на Святой Горе есть вещи, которые, возможно, могут смутить, вызвать неприятие. Однако нужно понимать, что Афон — это в первую очередь люди. Да, они пришли, чтобы служить Господу. Но что говорил преподобный Иоанн Лествичник о приходящих в монастырь? — «Их приводит или любовь к Богу, или плач о грехах».

Понятно, что идут люди несовершенные. Но они стремятся к совершенству. По одному только факту пребывания в монастыре человек мгновенно не меняется, однако он более серьезно борется со своими страстями, немощами и слабостями.

На Афоне все духовные проблемы монаха обостряются, ведь он выходит на единоборство с врагом рода человеческого. В миру какие-то немощи маскировались тщеславием, другие не замечались, потому что все вокруг так живут. И наоборот, достижения в иных случаях подпитывались тщеславием, самолюбованием («я лучше — не таков, как прочие человецы»). И только на Афоне, среди подавляющего большинства людей действительно святой жизни, никак невозможно чем-либо тщеславиться, и тщеславие, как «двигатель подвигов», здесь уже не работает.

Если не ошибаюсь, преподобный Арсений Великий, когда пришел в монастырь, через какое-то время заметил, что значительно хуже молится, меньше подвизается, стал ленивее, чем тогда, когда, будучи вельможей, находился в миру и стремился к монашеству. Он спросил у старца, почему так происходит, и получил ответ, что в монастыре его окружают люди, которые также пришли подвизаться, тогда как раньше он пребывал среди живущих во грехе. «Твои подвиги во многом были обусловлены тщеславием, потому что ты сравнивал себя с этими людьми».

На Святой Горе человек напрочь лишается этого «стимулятора подвигов» — тщеславия — и учится уповать на благодать Божию, а не на свои силы.

Зачем туда ездить

На Афоне каждый находит то, что ищет. Кто стремится увидеть святость места и его жителей, получает это в избытке. Кому важно самооправдаться, найти кого-то «хуже себя», отыщет и это.

Но абсолютно все, кто туда попадает, чувствуют особый покров Богородицы. В мире нет больше места, где так любят Божию Матерь, так уповают на Ее заступничество и предстательство. Это состояние любви к Богородице моментально тебе передается. Будто побывал на руках у Божией Матери — я бы так описал общее впечатление от посещения Святой Горы.

Источник

ЧИТАЙТЕ И СМОТРИТЕ ТАКЖЕ:

• История одного паломничества
• Афон и лето — фоторепортаж
• Архиепископ Иона и служба в монастыре Хиландар на праздник свт.Саввы Сербского
• Добро пожаловать в Дохиар! Смотрите фильм о службе в знаменитом афонском монастыре
• Афонская молитва в Вербное воскресенье

Итак, лето, за окном +43,5’С, но жара не нарушает ни быт, ни молитвенный уклад святогорцев…

***

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

История одного паломничества

Почему мы так долго молимся

Епископ Иона: Как медик говорю, не занимайтесь духовным самолечением

О том, как получить дары Святого Духа

Я чувствую особенное благословение Божье, находясь внутри этого нового маленького сада Богородицы. Всех вас Богородица поставила сюда, чтобы вы давали плоды. Нам нельзя быть бесплодными деревьями, мы должны давать плоды Святого Духа. Показывают нам этот путь духовной жизни и подвига святые отцы.
В 1979 году наш монастырь посетил старец Ефрем Катунакский. Мы спросили его: что нужно делать монаху? Ответ его был — послушание. Когда мы снова спросили — что ещё нужно? Он повторил — послушание. И третий раз мы его спросили — он ещё раз ответил — послушание.

Один монах спросил старца — почему Вы не говорите нам о молитве? И старец ответил: «Если у вас есть послушание, вы всё сможете делать. И молиться, и к службе будет рвение, и к труду, и любовь будет между вами, и сможете прощать друг друга, и духовные книги будете читать, и будете черпать силы в Таинствах».

Итак, фундаментом духовной жизни является послушание. Иисус Христос Своим приходом в мир научил нас послушанию. Его послушание Богу Отцу было путём, который Он прошёл для того, чтобы спасти мир. И если мы желаем спасти свою душу, мы должны поставить нашу духовную жизнь на фундамент послушания.

Христос сказал: «Царствие Божие силою берётся». Потому монах, у которого есть послушание, войдёт в Царствие Небесное, потому что у него умерла своя воля. Христос молился не «да будет воля Моя», но «да будет воля Твоя». Поэтому когда мы творим волю Божию, к нам приходит спокойствие.

Итак, я прошу сестёр иметь послушание к старице, к матушке игумении, чтобы оставить вне монастыря ветхого человека, и начать новую жизнь. При такой жизни Богородица даст благодать, как воду — цветку. И так у нас будут плоды — смирения, любви, терпения, простоты, прощения. Все плоды, которые являются дарами Святого Духа.

О своих духовных наставниках

Я родился в городе Серрес. Там есть древний мужской монастырь в честь святого Иоанна Предтечи. Сейчас он женский, но раньше был мужским, когда я был маленьким. Мы часто туда ездили и многому научились от отцов, которые были святыми старцами.

На Метеорах у нас  был старец Эмилиан, у которого были духовные связи с местным митрополитом Дионисием, человеком святой жизни.

Также я имел возможность назидаться, общаясь со всеми последними известными старцев — преподобными Паисием, Порфирием, Амфилохием Паросским, Филофеем Зервакосом, старцем Иаковом и другими.

На Афоне мы брали за основу духовные принципы из книг святых отцов.
И мы видели старцев — живые иллюстрации этого учения. В 1976 году я стал настоятелем монастыря Ксенофонт (раньше я был в Метеорах). Тогда в Ксенофонте было 12 стареньких насельников. Они пригласили меня, чтобы стать настоятелем. Младшему из них было 70 лет, а старшему — 110 лет. В их кельях мы ничего не нашли. У них была совершенная бедность, великий дар нестяжательности. Это давало успех в их духовной жизни. Когда монах собирает в своей келье вещи или имеет деньги, Христос уходит.

Также их добродетелью было послушание, которым человек сокрушает свою волю.

И третьей добродетелью монаха является чистота — чистота души и тела. Ради всего этого мы и ушли от мира и пришли в монастырь. Это наши духовные принципы.

О том, как нужно молиться

Также важно молитвенное правило, которое нельзя оставлять. Это наше личное общение с Богом. Это Таинство.
Но во время правила нельзя своевольничать, делать то, что мы хотим, но делать то, что благословлено. В одну афонскую келию пришли двое молодых послушников.
Старец назначил им правило: каждый день в два часа ночи они должны совершать молитву. Старец был пожилой, а у этих юношей было большое желание молиться.
Они решили: «Мы будет начинать молиться на час раньше и будем делать больше поклонов, и тянуть больше чёток, чем старец говорил». В одну ночь они устали и подольше поспали. Один из них услышал стук в окно, проснулся, посмотрел в него и увидел дьявола. Дьявол пришел, чтобы разбудить его на молитву. Пришёл дьявол и ко второму послушнику, чтобы его разбудить. Они очень испугались и исповедовали старцу все слчившееся. Он спрашивал — что они делали. И они ответили, что хотели подольше молиться.

«Вы не читали, что Святые Отцы говорят? — спросил старец. — Ничего нельзя делать больше, чем благословлено вам. Вы делали свою волю. И эта молитва была к дьяволу, а не к Богу». Им назначили правило — три месяца совсем не молиться. И так они исцелялись.

О том, как монахам оказывать послушание в последнее время

Церковь никогда не будет без старцев, у нас также есть большое богатство в духовных книгах. Если мы хотим помочь себе, но нет духовника, мы можем обратиться к наследию, которое у нас есть.

Но сегодня, видите, у вас есть духовник, который ходит к источникам, на Святую Гору
и что находит, он приносит вам. Видите, как Бог дал вам духовника. Как Господь говорит, Он не оставит нас сирыми. Но от нас зависит то, чтобы мы никого не осуждали, но имели благое желание. И тогда Бог слышит нас и даёт руководителя.

О том, как воспитать в себе терпение в общежительной жизни

Когда мы будем смотреть на сестру как на Образ Божий, тогда мы будем ненавидеть не человека, но грех. Да, возможно, мы будет делать ошибки, но у нас есть покаяние. И так Господь помилует нас.

Как Иоанн Лествичник говорит — я видел брата, который совершал грех, и я осуждал его. Но у брата было покаяние, и Бог простил его. А я по-прежнему осуждал брата. Поэтому мы должны ненавидеть грех, но не человека. У нас должно быть рассуждение. Без этого мы будем всегда иметь плохие мысли.

Сейчас сестры проводят расшифровку аудиозаписи беседы старца. Надеемся, читатели сайта смогут скоро с ней ознакомиться.

О некоторых из них можно почитать здесь.

Книга доступна для скачивания.

Многие из выдающихся подвижников Русского Афона ждут своего прославления. Прежде всего, это великие и богоносные старцы Арсений, Иероним и Макарий, посредством которых Промыслом Божиим возродилось русское монашество на Афоне в XIX веке. Именно от них началась и продолжается до сих пор непрерывная духовная преемственность русского святогорского старчества.

Источник — afonit.info.

В эту поездку владыка вёл ежедневный онлайн-дневник путешествия. Мы собрали все фото в один фоторепортаж, который читателям и предлагаем.

***

Икона имеет необычный сюжет: Богомладенец Христос, сидящий на руках Богородицы, протягивает перстень — знак обручения Небесному Жениху — святым девам, угодившим Господу непорочной и чистой жизнью.

Лику святых дев предшествует Архангел Михаил, архистратиг Небесных Сил бесплотных, призывая и нас подражать святым девам в бесстрастии, бесплотном, непорочном житии, в их устремлении ко Христу.

Большую часть времени отец Алексий подвизается на Афоне. Его визиты в Киев редки, потому для нас его приезд, ставший возможным благодаря приглашению духовника обители епископа Ионы, стал большим подарком от Божией Матери — покровительницы Святой Горы.

После службы батюшка беседовал с сёстрами и затронул важные духовные вопросы.

Как «перемолоть» благодать

Естественно, на Афоне есть большая, огромная благодать. Но там и подвизаться нужно по-серьёзному. Ведь благодать нужно принять, нужно её усвоить. Усваивается же благодать через скорби. Многие этого не понимают, ищут лёгкой жизни.

Вот, например, висит фрукт. Но чтобы его усвоить, нужно многое сделать. Нужно его вырастить. Нужно его сорвать, пережевать, и чтобы желудок его переварил. Так и с духовной пищей. Благодать нужно стяжать, нужно её принять, «перемолоть» её, очень тщательно, чтобы она усвоилась. И «зубы», которые её перемалывают, — это скорби, как такие жернова. Только тогда душа её усваивает.

Кто такой подвижник? Подвижник — это тот человек, который в терпении живёт и переносит то, что Господь ему посылает. В книгах всё красиво написано о подвижниках. Вот старец Паисий — был чудотворец и всем помогал… А какой это крест! Помимо келейных занятий, труда, молитвы — выслушивать людей. И какие скорби он переносил, болезни. А старец Иосиф Исихаст или старец Силуан! Это очень сложно. Но у нас есть братья, которые так подвизаются.

Подвиги совершаются по благодати, но на них нужно решиться. Если человек решится подвизаться, то благодать помогает. А если будет делать себе поблажки, благодать отступит.

Почему допускаем ошибки
Любой человек может призывать имя Божие. Даже обязан. Но у монахов это «специализация» — быть всегда с Богом посредством Иисусовой молитвы.

…Отец Григория Паламы был помощником сенатора. И он занимался Иисусовой молитвой. Причём так, что, будучи на заседаниях при императоре, где решались государственные вопросы, настолько уходил в себя, что часто не слышал, о чём говорит император. Император смеялся над ним, говорил — вот, опять Андроник молится, но очень его любил, потому что его советы всегда были очень мудрыми и дельными. И вот от такого отца произошёл такой сын.

Призывая имя Божие, мы привлекаем благодать. Благодать имеет свойство духовного огня. Как железо, положенное в огонь, расплавляется, становится единым с огнём, не теряя своего естества, так же и наш ум, будучи пленённым памятью Божией, расплавляется, становится единым с благодатью. И как железо посредством огня очищается от всякой ржавчины и нечистоты, так же и ум человеческий, соединяясь с Божеством, очищается от всех нечистых мыслей.

Старец Силуан говорит, что непрестанная молитва — это непрестанная память о Боге. А непрестанная память о Боге рождает сердечное сокрушение. Память о Боге очищает ум, а сокрушение — очищает сердце. Это даёт силы и бодрость телу для трудов и для бодрствования.

Молитва заключается не в словах, а в духовных чувствах по отношению к Богу. Если наш ум не соединён с Богом, то мы делаем человеческие ошибки, так как смотрим на всё через сердце, повреждённое страстями.

Слышать совесть

Очень важно делать всё в своё время, не откладывать на потом то, что нам подсказывает совесть.

Наша задача — слышать через молитву нашу совесть и исполнять то, что она говорит. Нужно держаться в этом божественном потоке, потому что как только мы от него уходим и спускаемся к своему страстному сердцу — начинаются проблемы. «Непрестанно молитесь, всегда радуйтесь», — это для всех сказано.

От молитвы человек не может впасть в прелесть. Покаяние не может привести к прелести. Прелесть бывает только от недостатка смирения и понятия того, кто мы такие. От забывания того, что от нас ничего хорошего ждать не приходится. Поэтому в прелесть можно впасть и не молясь Иисусовой молитвой, а просто ходя в храм. Так как гордость всё приписывает себе, а смирение всё приписывает Богу.

Рецепт примирения с ближним

Если человек в немирности, он уже ничего не может нормального сделать. В первую очередь, нужно примириться с Богом. Почему мы не можем друг друга простить? Потому что искренне не просим прощения. Обижая ближнего, мы обижаем Бога. И только примирившись с Богом, можно просить прощения у человека. Если этого осознания нет — у нас тысяча оправданий себя. Иисусова молитва в этом помогает. Потому на Афоне всё завязано на Иисусовой молитве.

Мы должны учиться друг к другу очень ласково обращаться. Доброе слово и злых делает добрыми, а злое — и добрых делает злыми. Ласково, но без ласкательств. Ласкательство, человекоугодие, как правило, потом превращается в ненависть. А любовь — это не сюсюканье, а жертвенность и взаимовыручка.

Как быть услышанным

Нужно смотреть на то, насколько человек готов воспринять знания о молитве. Был один интересный случай. Я был в одном подмосковном монастыре. Зашёл в храм, приложился к святыням, и вдруг подходит ко мне одна из трёх стоявших там бабушек-уборщиц. Говорит мне: «Можно задать Вам один вопрос?» — «Конечно», — отвечаю я. И она спрашивает об Иисусовой молитве. «Я пытаюсь её говорить, но ничего не получается. Не могли бы Вы объяснить, как молиться Иисусовой молитвой?». Думаю — как этой бабушке всё объяснить? И вдруг ко мне приходит мысль: молиться нужно так, как сын обращается к отцу, подходит к нему и шепчет ему на ухо, плачет ему, умоляет его. У бабушки вдруг открылась душа — её вдруг осенило: «Как просто! Оказывается, это так просто!»

Бывает, что человек что-то спрашивает, а ты не знаешь заранее ответа на вопрос. Но Господь ради этого человека тебя просвещает. Если только этот человек хочет получить ответ от Бога.

***

Молитва нам дана для того, чтобы мы боролись со своими страстями. Если мы читаем молитву и побеждаемся страстями, значит, мы где-то допускаем ошибки.

Или же так Господь нам показывает наше несовершенство, чтобы наша молитва к Нему была совершенная и сокрушённая.

В Украине книга впервые издана Свято-Троицким Ионинским монастырём и Зверинецкими пещерами.

Цитаты из книги

«…Отец Михаил был одним из тех людей, которые всегда улыбаются, всегда за всё благодарят, всегда искренни и непосредственны».

***

«Бог есть Бог порядка, а не беспорядка. Порядок вещей в данном случае такой: Бог — старец — послушник. Этим порядком живёт наша Церковь. <…> Дитя моё, если ты увидишь братию и монастыри, которые чахнут, знай, что причина этого — нарушение Богоданного порядка».

***

«-Подумай, дитя моё, что нас ожидает! «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило на сердце человеку». Какой жизнью мы будем жить на небе! Что узрим! Что услышим! Что вкусим! И, однако, сколько мало и незначительно наше стремление к стяжанию всего этого!

Никогда в своей жизни не теряй этого ориентира: всё, что говоришь, всё, что делаешь, всё, что думаешь, — всё измеряй мерками вечности».

***

«Закалка и боль освобождают нас от зла внутри нас и от страстей».

***

«Новоначальные, когда подвизаются и побеждают, являются величайшими героями».

***

«Монах должен умирать много раз в день».

***

«Это работа диавола: расставить препятствия на пути того, кто идёт к Богу. И чем еще может он помешать, как не воспоминанием лиц, которые ты знал, дел, которые делал в прошлом».

***

«Каждое своё дело и каждое своё слово вымеряй по критерию своей принадлежности монашеству:

разговаривай, как монах,

смотри, как монах,

сиди, как монах,

ходи, как монах,

ешь, как монах,

спи, как монах,

думай, как монах,

молись, как монах».

***

«Наше единственное право заключается в том, чтобы желать принадлежать и душой и телом, и всем нашим существом, всецело, каждую секунду, только Богу».

Как происходила работа над подготовкой русскоязычного издания и возможно ли воплотить уникальный опыт духовной жизни на практике — об этом и многом другом отец Симеон рассказал сёстрам нашей обители, побывав у нас в гостях.

Когда мне было 22 года, я впервые узнал, что есть Бог. И когда я узнал, что есть Бог, я понял, что нужно выбирать монашеский путь. Что нужно всю свою жизнь Ему посвятить. Поэтому уже где-то через год после обращения я уехал в Псково-Печерский монастырь.

Тогда же я почувствовал, что есть такое настроение, будто в наше время невозможно жить так, как описывают монашескую жизнь святые отцы. То, что мы читаем, — это теория. А практика — совсем другая, потому что сейчас «другое время».

Отец Иоанн (Крестьянкин) сказал, что я поспешил, когда пришёл в монастырь, что мне ещё нужно учиться. Я поступил в Московскую духовную семинарию. И там тоже было это господствующее настроение постоянно. Настроение, которое внутренне меня не устраивало.

Где живёт святость

Ещё до поступления в семинарию я был знаком с отцом Лонгином (сейчас это владыка Лонгин Саратовский). Он учился в Болгарии. Так случилось, что однажды он подвозил меня из Лавры в Москву и рассказывал, что несколько раз был в Греции и там увидел настоящее монашество. Что в тех монастырях всё по-настоящему. Так, как должно быть, так, как мы читаем у святых отцов.

Когда реставратор реставрирует, например, икону, он под микроскопом рассматривает каждую маленькую чёрточку, каждую её деталь. Так же и здесь. Работая над переводом, я отчётливо понимал, что это написано Духом Святым. А слово, которое написано Духом Святым, нужно максимально адекватно выразить на нашем языке. Это значит, что ты уделяешь внимание каждому отдельному выражению. И если ты настолько уделяешь внимание деталям, потом, когда читаешь всё в целом, такое впечатление, будто заново всё видишь. Над некоторыми словами нужно было думать буквально месяцами.

Большое приключение

Работа над книгой «Моя жизнь со старцем Иосифом» — это большое приключение. Выход этой книги на греческом был большим событием. (На греческом она называется Ὁ Γέροντάς μου Ἰωσήφ ὁ Ἡσυχαστής καί Σπηλαιώτης — «Мой старец Иосиф, исихаст и пещерник»). Когда я читал эту книгу, я снова увидел, что это сокровище и что это обязательно должно быть переведено.

Духовник и строитель Ольшанского монастыря архиепископ Иона

Когда я ознакомился с этим материалом и увидел чистое, детское слово старца Ефрема, очень живое, я понял, что его нужно оставить в неприкосновенности. Но в то же время материал нужно было как-то систематизировать, обрабатывать. Около трёх лет я занимался этой обработкой.

Самый главный урок старца Иосифа

***

Благодарим отца Симеона за очень интересный рассказ и подаренную книгу!

Старец Фома и отец Филипп рассказывали сестрам об особенностях византийских распевов и иллюстрировали свой рассказ замечательными песнопениями. Келия святого апостола Фомы известна также своей ювелирной мастерской, продолжающей святогорские традиции реставрации и изготовления богослужебной утвари.