Каждый год в воскресенье перед Рождеством Христовым на литургии читается “Книга родства” Иисуса Христа. И годами я задавал себе вопрос: зачем? Почему надо вычитывать все эти имена, которые так мало значат для нас или вообще ничего нам не говорят? А потом, постепенно мне стало яснее, зачем нужно это чтение.

Прежде всего, эти люди – семья Господа Иисуса Христа, которой Он принадлежит по Своему человечеству; все они – Его родственники. И этого уже достаточно, чтобы эти имена были для нас значительны: Христос одной с ними крови, Христос – член этой семьи. О Божией Матери каждый из этих людей может сказать: Она рождена в этой семье, Она дочь нашего рода; и о Христе: Он тоже рожден в нашей семье, хотя Он Бог наш, наш Спаситель, присутствие Самого Божества среди нас.

Кроме того, некоторые имена выделяются в этом ряду: имена святых, подвижников духа, и имена грешников.

Святые могли бы научить нас тому, что означает вера: не просто умственное убеждение, мировоззрение, которое совпадает, в какой-то доступной нам мере, с тем, как Бог видит вещи, но такая вера, которая есть всецелое доверие Богу, беспредельная верность Ему, и ради того, что мы знаем о Боге, готовность жизнь отдать за то, что Ему дорого, за то, что Он есть, что Он Собой представляет.

Вспомните Авраама, вера которого подверглась предельному испытанию. Как нам трудно бывает отрешиться ради Бога от чего-то “своего”; а ведь Аврааму было предъявлено требование принести в кровавую жертву собственного ребенка, и он не усомнился в Боге. А Исаак? Он подчинился без сопротивления, в совершенном, доверчивом послушании отцу, а через него – Богу.

Мы можем тоже вспомнить борьбу Иакова с Ангелом, во тьме, подобно тому, как мы подчас боремся в ночной тьме, или во мраке сомнений, во мраке, который иногда охватывает нас со всех сторон, и мы боремся за то, чтобы сохранить нашу веру, за то, чтобы не потерять своей цельности, чтобы не нарушить верности.

«Из глубины воззвах к Тебе, Господи!» (Пс.129:1) 

Но мы можем тоже научиться чему-то и от тех, которые вошли в историю и известны нам из Священного Писания как грешники. Они были хрупкими, хрупкость одолевала их; у них не хватало сил противостоять влечениям тела и души, всему переплетению человеческих страстей. И одновременно они верили в Бога всем порывом своей страстности. Один из таких грешников – царь Давид, и он с такой силой выразил это в одном из своих псалмов: «Из глубины воззвах к Тебе, Господи!» (Пс.129:1) Из глубины отчаяния, из глубины стыда, из глубины отчуждения от Бога, из самых темных глубин своей души он все же к Богу обращается со своим воплем. Он не прячется от Бога, он не бежит от Него, но бежит к Нему с отчаянным криком отчаявшегося человека… С такой же конкретной реальностью выступают в Библии и другие мужчины и женщины: Раав-блудница, и столько, столько других.

И вот, когда мы проходим через самые мрачные низины своей жизни, когда мы окутаны всем мраком, который клубится внутри нас – обращаемся ли мы к Богу из глубин этого мрака, чтобы сказать Ему: «К Тебе, Господи, воззвах!» К Тебе рвется мой крик души… Да, я во мраке; но Ты – мой Бог. Ты Бог, создавший и свет, и тьму, и Ты пребываешь и в этом мраке, как пребываешь и в ослепительном свете: Ты и в смерти, Ты и в жизни, Ты во аде еси, Ты и на Престоле. И где бы я ни находился, я могу взывать к Тебе…

Все они – реальные, живые люди, родные нам и родные Богу.

И затем еще последнее, над чем нам надо задуматься. Для нас это только имена; о некоторых мы немного знаем из Священного Писания, о других не знаем ничего. Но все они – конкретные люди, мужчины и женщины, подобные нам во всей нашей хрупкости и со всей нашей надеждой, нашей колеблющейся волей и их колебаниями, со всей зачаточной любовью, так часто потемненной, но которая, хоть в зачатке, – огонь и свет. Это люди конкретные, реальные; мы можем читать их имена с чувством, что – да, я не знаю тебя, но ты одна, ты один из тех людей, которые составляют человеческую семью Христа, конкретную, реальную; и несмотря на все превратности жизни, внутренние и внешние, ты принадлежишь Богу… И в конкретных обстоятельствах нашей жизни, хрупки мы или крепки в данную минуту, мы можем пытаться научиться быть Божиими собственными людьми.

Поэтому задумаемся над этой родословной, и в следующий раз, когда прозвучит этот перечень имен, услышим его с искрой радости, с теплым сердечным чувством. Но мы сумеем отозваться на него сердечным теплом только в ту меру, в какую Христос будет становиться для нас все более и более реальным, и в Нем, через Него мы обнаружим, что все они – реальные, живые люди, родные нам и родные Богу. Аминь.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Для чего родился Христос?
• Митрополит Антоний Сурожский и я, ловящий такси у Вестминстерского аббатства
• Митрополит Антоний Сурожский. Потому так страшно бывает идти мириться…
• Митрополит Антоний Сурожский. Недостаточно слегка посочувствовать…

С Воскресным днём!

Прочитанный сегодня отрывок из Евангелия приобретает особенную ясность и выпуклость, если вспомнить, что разговор между законником или юношей, спрашивающим о вечной жизни, и Христом последовал сразу же за тем, как Христос сказал, кто именно войдет в Царство Небесное, кто унаследует вечную жизнь.

Только что подходили ко Христу дети, толпясь вокруг Него, и ученики их отгоняли, и Христос, обращаясь к ученикам, сказал: Не мешайте им подходить ко Мне, потому что таковых есть Царство Небесное, и если не станете, как дети, не войдете в него… И тут же кто-то возвысил голос и спросил: Что мне сделать, чтобы наследовать жизнь вечную?.. Казалось бы, все сказано Христом, и вот в этом-то первый грех этого человека. Только что он слышал ответ, но уже ищет повода, случая или способа обойти ту заповедь, которая сейчас была дана Христом.

Не так ли и мы поступаем постоянно? Мы слышим, но тут же спрашиваем, в надежде, что нам будет сказано что-нибудь другое, более подходящее к нашему желанию. А слова Христовы, сказанные ученикам, действительно являются как бы опровержением разговора с вопрошающим Его: вопрошающий хочет узнать, как войти в вечную жизнь. Христос еще раз отсылает его к Ветхому Завету: Выполни заповеди. “Все я исполнил, – говорит законник, – во всем перед Богом прав, во всем прав перед людьми”. Ни в чем его не упрекает совесть.

О чем же он тогда спрашивает? Он спрашивает, потому что совесть-то его все же знает, что он оправдывается только законом, но что за законом стоит гораздо более глубокая правда, чем простое исполнение его. Надо войти в его дух, а дух закона – любовь, которая расцветает в Евангелии.

Если ты все это исполнил, тебе одного недостает: отдай все свое богатство и иди за Мной…

И еще Христос ему говорит: Если ты все это исполнил, тебе одного недостает: отдай все свое богатство и иди за Мной… Этот законник богат материально, но еще более он богат сознанием своей добродетели. Он исполнил все, что нужно перед Богом, выполнил все, что его оправдывает перед людьми и делает достойным уважения и чести — он этим богат. И вот, если он от этого богатства не отойдет, не войдет он в Царство Небесное.

И тут встает образ детей, о которых перед тем говорилось. Какая разница между детьми и вопрошающим человеком? Разница в том, что ребенок не ссылается на свое богатство, не кичится своей добродетелью, не знает, что он имеет право и заслуживает Царство Божие. Ребенок беспомощен, ребенок бессилен, он ни на что не рассчитывает по своему крайнему бессилию и беззащитности своей, кроме как на милость, на любовь, на жалость и на ласку.

Да, таковых есть Царство Божие, потому что Царство Божие – это царство взаимной любви. Те, которые ни на что не могут рассчитывать, кроме любви, перед теми действительно открывается Божие Царство. Но тем, которые думают войти в него по каким-то правам, оно закрыто, потому что это не царство прав, не царство закона, а Царство даром: Царство милости, даруемой по любви. Богатому не войти в Царство Божие; тому, кто думает, что он с собой несет свое оправдание и свои права, нет пути в него. Но тот, кто придет, зная, что он ничего не заслужил, что он ни на что не имеет права, и ожидает быть встреченным по любви, верит в любовь, рассчитывает на нее как на единственное свое спасение, тот уже опытом своим в Царстве Божием.

Вот этому нам надо научиться: забыть про права, забыть про богатство, обнищать духом до конца, чтобы быть до конца беспомощным, до конца беззащитным, до конца зависимым от любви, которую мы и даем и получаем. И тогда Царство Божие действительно вселится в наши души и распространится вокруг нас.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Митрополит Антоний Сурожский и я, ловящий такси у Вестминстерского аббатства
• Митрополит Антоний Сурожский. Потому так страшно бывает идти мириться…
• Митрополит Антоний Сурожский. Недостаточно слегка посочувствовать…

«Ну всё, я поскакал», — на этих словах митрополит Антоний сел в машину и уехал. Тогда я ещё не знал, что мы больше никогда не увидимся. Потому так памятна, ценна и трогательна сцена нашего с ним расставания. Нельзя сказать, что это была лёгкая школа — дружба митрополита Антония. Но и начиналась она для меня с очень высокой ноты.

Текст ~ Александр Филоненко

Секрет его жизни

То, что я крестился в 1991 году, означает, что я принадлежу к поколению людей, которые обрели веру в окрестностях 1988 года. То есть 1000-летия Крещения Руси. Интересно, что до того я был настоящим атеистом, очень осознанным. Поэтому моя встреча с митрополитом Антонием — это история и про открытие веры.

Только потом я узнал, что долгие годы он не посещал Советский Союз, однако в 1988-м его пригласили, он приехал и много проповедовал — как раз о тысячелетии Крещения Руси. И в его проповеди я вдруг узнал себя, свой опыт, хотя подобное многие, наверное, тогда переживали.

Примечательно, как владыка описывал то, что происходило в Киеве тысячу лет назад: «Так же, как и теперь, почти всех охватило чувство, что язычество пусто, нечем жить в нём, что языческие боги, кумиры ни души не питают, ни жизни новой не могут дать. Тогда поклонялись всему, что вселяло страх. А разве теперь миллионы людей не охвачены страхом?».

Конец 1980-х — начало 1990-х было временем нарастающей неопределённости. Стало совершенно очевидно, что недостаточно просто защититься, увидеть свои страхи, научиться ими управлять. Нужно найти в жизни точку опоры.

Для меня переломом сознания — когда я понял, что существенно ошибался в отношении веры — явилась встреча с работами отца Павла Флоренского, расстрелянного тройкой НКВД в 1937 году. До этого мне казалось, что религия — это некая форма помощи инвалиду. Человек чем-то обделён и нуждается в костылях, чтобы справляться со своими проблемами и немощами. Верующие, кстати, с этой концепцией тоже соглашались: «Да, мы люди грешные, слабые, нам нужна поддержка».

Но я-то мыслил себя как человека здорового, у меня таких проблем не было, а значит, и о религии пока думать рано. И вдруг одно за другим стали открываться свидетельства о философах, художниках, богословах. Поражало даже не то, во что они верили, не их идеи, а то, что они были удивительно живыми, избыточными людьми.

Поскольку я занимался математикой, меня особенно впечатлил Флоренский — великий математик, физик, этнограф, писатель, философ, богослов, искусствовед, принявший решение стать священником. Оказавшись в ссылке на Соловках и буквально умирая, он был гораздо более живой, чем я, не умирающий, в Харькове конца 1980-х.

Я не мог понять: откуда это жизнелюбие, из какого, неизвестного мне, источника? Я допускал, что если бы была возможность и я спросил: «Дорогой отец Павел, откуда в Вас эта жизнь?», он бы ответил: «От Спасителя Христа». Но такой ответ меня совершенно не устраивал, потому что мы с Христом тогда ещё не были знакомы.

И вдруг осенило: чтобы понять Флоренского, недостаточно просто читать книжки. Нужно рядом с ним жить, на него смотреть, чувствовать, слушать. Если бы удалось за такими людьми, как он, следовать, то, скорее всего, я бы открыл секрет избыточности их жизни.

Единственное, что меня смущало — я вокруг себя подобных людей не видел. Да, понятно: религиозная катастрофа ХХ века, кризис, атеизм. Быть может, такие люди вообще закончились, их совсем больше нет. Но вопрос оставался открытым. Казалось, всё в моей жизни изменится, если я встречу хоть одного такого человека.

Надо ехать в Лондон

Мой друг, с которым мы начинали ходить в церковь и многое для себя открывали, однажды принёс аудиокассеты с какими-то лекциями. Мы включили магнитофон и услышали, во-первых, человека, говорившего на удивительно красивом языке — я такого русского никогда раньше не слышал. Во-вторых, этот человек обращался прямо ко мне и отвечал на мои самые сложные вопросы, которых я себе ещё даже толком сформулировать не мог. И в-третьих, поразила концентрация и сила его мысли.

Спрашиваю друга: «Кто это такой?» Он отвечает: «Один митрополит. Недавно приезжал в Москву и читал лекции. Зовут его Антоний Сурожский. Он старенький уже и, по-видимому, больше ездить не будет. А живёт он в Лондоне». «Ну что ж, надо ехать в Лондон», — сказал я. Для меня было совершенно очевидно, что если искать с кем-то встречи, то только с этим человеком. Хотя на то время Лондон для нас был чуть дальше, чем Луна.

Так началась удивительная, таинственная цепочка знакомств в моей жизни. Я повстречал одного из своих самых прекрасных друзей — Джонатана Саттона. Лондонец, который случайно оказался в Харькове, и — о чудо! — любил митрополита Антония до такой степени, что каждое воскресенье ходил на его службы, несмотря на то, что был католиком. Когда Джонатан узнал, что для меня владыка Антоний важен настолько, что я готов на всё, лишь бы увидеться с ним хотя бы раз в жизни, он, конечно же, пригласил меня в Англию. Благодаря ему и произошла встреча.

Я к ней готовился, много читал. Тогда в «Новом мире» появилась статья Аверинцева, которая была предисловием к автобиографическому рассказу митрополита Антония. И Аверинцев, характеризуя владыку, написал такие слова: «Есть люди, в которых огонь горит, не угасая ни на минуту, ощутим в каждом слове и в каждом взгляде. Огонь, который нельзя подделать, но и нельзя скрыть, когда он есть. Помню, меня поразило в одной московской церкви, как после обедни сотни верующих подходили к нему под благословение, и он успевал посмотреть в глаза каждому таким огненно-сосредоточенным взглядом, словно во всей Вселенной только двое — этот человек и он».

Сидя на кухне и слушая митрополита Антония в аудиозаписи, мы, наверное, сами себе не могли признаться, что для нас важно встретить такого человека и не только услышать, что он говорит, но и убедиться, что этот взгляд на самом деле существует. Сейчас может прозвучать странно — что нужно было ехать в другую страну, чтобы посмотреть кому-то в глаза. Но со мной произошло именно так. И в 1997 году я оказался в Англии.

Примечательно, как Джонатан готовил меня к предстоящему разговору с владыкой. Целый месяц держал, как на карантине, знакомя с чудесами британской цивилизации — библиотеками, магазинами, академическим сообществом. С одной-единственной целью: чтобы удивление перед европейской жизнью не заглушило глубину встречи. И когда я уже заскучал от британских чудес, он сказал: ну, всё, теперь ты готов, поехали!

Спасибо, что выслушали

Я совсем не знал, как надо встречаться с митрополитами. Все формы ритуальных приветствий были мне незнакомы. Мой друг сказал, что в храме он представит меня кому-то, и тот человек отведёт меня к митрополиту.

Мы постучали, дверь открыл привратник. По оторопевшему лицу Джонатана я догадался, что это и есть владыка Антоний. Он был маленького роста, и его образ совершенно не совпадал со сложившимися у меня представлениями о епископах. Я знал, что у него больная спина, и ходит он в корсете. Но в тот момент я увидел перед собой человека, полного энергии, и мгновенно ощутил, что я для него — именно так, как писал Аверинцев, — самый важный собеседник на всём белом свете.

В ту первую встречу меня поразило всё. Конечно, я готовился заранее и намеревался за десять минут рассказать всю свою жизнь. И, по-моему, неплохо справился: что мучило, волновало, вызывало недоумение, умудрился изложить за десять минут. А когда замолчал, наступила пауза. Казалось, молчание длится вечно. Был только этот направленный на меня взгляд, и я понимал, что сейчас в этом взгляде просто утону. В какой-то момент я не выдержал и сказал: «Дорогой владыка, спасибо, что выслушали. Наверное, мне пора». «Ну, куда вы спешите? Давайте же поговорим!» — ответил он. И начался разговор.

У митрополита Антония была поразительная способность: общаясь с кем-либо, он начинал рассказывать истории из своей жизни. Ты мог их все наизусть знать, но то, что он говорил тебе, било прямиком в твоё сердце. Мне почему-то он начал рассказывать, как исповедует маленьких детей. На исповеди всегда задаёт им вопрос, знают ли они, кто такой Христос? Оказывается, знают. И у каждого он спрашивал: «Ты хотел бы быть другом Христу?». Такие простые, казалось бы, разговоры, но в результате становилось понятно, что глубокое человеческое, детское, настоящее желание — быть Христу другом.

Я слушал, слушал, а потом говорю: «Владыка, мы сейчас расстанемся и, скорее всего, навсегда. Не могу не задать один, очень важный для меня вопрос. Что вы имеете в виду, когда говорите о дружбе? У меня есть друзья в Харькове, которым я могу позвонить ночью и сказать: дорогой, я еду к тебе, потому что мне плохо, или, наоборот, хочу разделить с тобой радость. Друг — это тот, к кому я могу прийти переночевать. Вы мне говорите, что вы мой друг. Наверняка в каком-то другом смысле. И мне хотелось бы понять разницу».

Митрополит Антоний посмотрел на меня внимательно и спросил: «Вам негде ночевать?». Слава Богу, у меня было, где ночевать, и я ответил: «Нет, ну что вы, с этим всё хорошо». Он посмотрел ещё более внимательно: «Тогда я не понимаю, о какой разнице вы говорите. Послушайте, мы с вами — друзья…»

Ещё много раз в моей жизни мы потом встречались. Но благодаря этим его словам «мы — друзья» для меня изменилось всё. А большой город Лондон стал местом, где живёт мой друг — митрополит Антоний.

Уязвимый, беззащитный, хрупкий

Христос каждому человеку предлагает дружбу. И мы, если захотим, можем быть друзьями друг другу. Впоследствии я много раз приезжал в Англию, слушал выступления владыки, познакомился с сотнями его друзей, с его прихожанами, с жизнью Сурожской епархии. После его смерти преподавал в его соборе курс лекций, посвящённый его богословию. И много думал о том, в чём заключается основной посыл проповеди митрополита Антония.

Если совсем кратко, то первая важнейшая для него тема — про уязвимость. Владыка считал, что самая великая тайна человеческой жизни происходит во встрече. И если мы хотим понять наши отношения с Богом, то должны присмотреться к тому, как мы встречаемся друг с другом.

Одним из главных условий возможной встречи для него была уязвимость. Слово, мало знакомое мне тогда и меня поразившее. Я видел многих людей, для которых Церковь, церковная жизнь становились как раз гарантией желанной неуязвимости. Когда вокруг страшно, неопределённо, ты не знаешь, как жить, на что ориентироваться, но приходишь в Церковь и обретаешь небесную защиту.

Владыка Антоний в этом всегда видел проблему. Когда его спрашивали, что для него значит молитва, он отвечал: «В молитве человек уязвим. Вся цель аскетизма — стать открытым». По его словам, мы преувеличиваем степень своей уязвимости, тогда как на самом деле — довольно неплохо защищены. Иногда настолько, что становимся нечувствительны к встречам. Господь посылает нам их каждый день, а мы не видим. Всякий умный человек способен понять, что если он будет слишком хорошо защищён, то пропустит в своей жизни любовь, дружбу, счастье настоящей встречи. Поэтому каким-то образом нужно решиться и просить Бога об уязвимости.

Звучит сильно, но гораздо интересней, как далеко он в этом заходил. В каком-то смысле школа митрополита Антония — один сплошной комментарий к евангельскому призыву «Не бойтесь!». Не бойтесь не потому, что мы вас поддержим, а потому, что благодаря открытости и ранимости вы раскроете для себя Божий мир.

Оказывается, «чудо» (wonder) и «рана» (wound) в английском языке — близкие по звучанию слова. И настоящее чудо предполагает готовность быть раненым. С одной стороны, мы боимся ран. С другой — понимаем, что не хотели бы защититься настолько, чтобы в нашей жизни не было ничего настоящего, стоящего, подобного дружбе и любви.

«Мы, Церковь, призваны быть тем, чем Христос был в мире. Мы призваны зайти в этот мир не в защитной броне, ограждающей нас от всякой опасности. Мы не призваны объединяться в мощные организации и сообщества, способные противостоять окружающим нас напастям. Нам не следует составлять человеческие союзы ради того, чтобы победить врага, кто бы он ни был. Мы должны согласиться быть лишь тем, чем был Христос, чем был Бог, явленный в Своём человечестве. Уязвимый, беззащитный, хрупкий, побеждённый, как будто презренный и презираемый. И тем не менее, бывший откровением чего-то чрезвычайно важного — величия человека».

Когда в 1990-х я читал эти строки митрополита Антония, они меня каждый раз поражали. И с тех пор легче не стало. Потому что владыка — он весь про это.

Лик, лицо, личина, ликование

Вторая его тема, не менее поразительная, — про ликование. Это слово мне часто встречалось в его текстах, но набирало глубину постепенно. Думаю, если прогнать через компьютерные программы все его проповеди и выступления, окажется, что именно это слово употреблено рекордное количество раз. Одно из самых для него важных.

Ликование — не как преувеличенная, а как особая и глубокая радость — заключает в себе всю православную антропологию. Прежде всего надо обратить внимание на корень: «лик». У него два значения. Во-первых — настоящего, подлинного человеческого лица. Отец Павел Флоренский приучил нас думать, что главный смысл нашей жизни — открыть свой подлинный лик и явить его. Прожить таким образом, чтобы твой лик был явлен. В этом смысле ликование как разновидность радости как раз и есть процесс проступания лика.

Во-вторых, лик означает «компанию людей и церковный хор, собрание людей вместе». Казалось бы, значения такие разные, выглядят как омонимы. Если бы не митрополит Антоний, у которого все они соединялись вместе. Он говорил, что опыт настоящей, подлинной встречи — это когда я переживаю радость, и в момент радости другой человек, глядя на меня, видит, как моё лицо преображается, и проступает лик. Никаким другим образом мой лик в мире не может быть явлен. Я сам никогда не вижу своего подлинного лица. Даже в зеркале.

Получается, то, что я должен явить миру, мне самому недоступно. Мой лик виден только присутствующему при встрече, моему другу. Мы друзья постольку, поскольку, встречаясь, радуемся и видим лики друг друга. И так образуется компания ликующих людей. Которые, разделяя радость, открывают лики друг друга, тем самым реализуя своё призвание.

Владыка Антоний считал, что христианство никаким, кроме как ликующим, не бывает. Эта способность принести радость и пропеть победную песнь, думаю, и есть суть свидетельства митрополита Антония. Все, кто с ним встречался, ровно это и видели. И это был не только его дар, но, конечно, и его школа. Школа встречи, благодаря которой появились и община, и Сурожская епархия, и целое поколение советских людей, слушавших на волнах ВВС его голос.

Для него здесь заключался, в том числе, момент педагогический: как эту радость передать? Как сделать так, чтобы каждый человек, которого ты встречаешь, мог каким-то образом почувствовать эту радость, уходящую корнями глубоко в небо? Что она — не просто эмоция хорошего человека, положительно смотрящего на жизнь, но свидетельство настоящего огня, огня Божьего.

Пиши свою жизнь красиво

Отвечая на вопрос, какой основной урок мы должны усвоить, чтобы христианская радость передавалась другим людям, владыка начинал говорить о человеческой немощи, в которой сила Божия совершается (См. 2 Кор. 12, 9).

В каком-то смысле это третья его тема, после уязвимости и ликования. Он считал, если мы не поймём, что только из нашей немощи проистекает жизнь, то очень многие вещи, даже благие, никогда не получатся.

Для него было важно объяснить, чем немощь отличается от лени, и он развил целую образную систему, чтобы передать это всеми доступными способами.

Есть три сильных примера. Мой любимый — из области педагогики. Когда маленький ребёнок учится писать, мама, чтобы помочь ему, берёт его руку в свою и начинает вместе с ним выводить буквы. В тот момент, когда ребёнок любуется буквами, и ему нравится, как всё получается, он переживает первый этап обучения. На втором этапе он тратит все свои силы, чтобы освободиться от гнёта маминой руки. Потому что мама мешает ему писать — держит, подавляет и так далее. Когда мама его оставляет, он начинает выводить буквы сам и понимает, что он пишет, но некрасиво.

Так рождается нормальное человеческое желание снова найти руку мамы, которая держала бы тебя с любовью и нежностью. Эта нужда в руке, которая помогает тебе, сохраняя твою свободу, писать свою жизнь красиво, — и есть наша немощь.

Второй пример — для мореходов. Владыка говорил, что с точки зрения постороннего наблюдателя, парус на корабле можно было бы сделать из крепкого металла. Но на деле такой парус приведёт к тому, что корабль во время шторма перевернётся. Тогда как нужен не прочный стальной парус, а гибкий, эластичный. Именно он поведёт корабль по ветру.

Третья метафора — из хирургии. Поскольку владыка Антоний до священства был врачом, то часто использовал образы из медицины. Например, он говорил, что каждый хирург оперирует в перчатках, и хирургическая перчатка не может быть толстой, как у пожарного — она должна быть максимально тонкой. Но при этом не должна рваться. Так вот мы призваны быть такой перчаткой на руке Бога. Чем тоньше, тем лучше.

Везде: от беседы с конкретным человеком о его судьбе до разговора о церковной политике — на всех уровнях у него звучала тема немощи.

Гореть не своим огнём

И последнее. Митрополит Антоний всегда повторял фразу, которую я очень люблю: «У христиан простое призвание — светить не своим светом и гореть не своим огнём».

В этом смысле наша задача — быть дровами. Но возникает проблема: дрова мокрые и дымят. Наша греховность приводит к тому, что мы становимся мокрыми дровами, и дальше всякий человек, встречая пламенных христиан, понимает, что огонь там, конечно, есть, но и дыма многовато. Одна из самых обидных для нас вещей заключается в том, что мы так здóрово свидетельствуем, а люди при этом почему-то разбегаются.

Владыка говорил, что это нормально. Ничего страшного, просто нам надо научиться гореть не своим огнём.

Вся история митрополита Антония — про это. Его дружба была огненной. Его школа учила уязвимости, ликованию и благодарности. Благодарность, — считал он, — плод нашей жизни, но она и сама должна принести плод. Ключевая его фраза: «Благодарность — и только она — может побудить нас к предельному подвигу любви по отношению к Богу, по отношению к людям. Чувство долга, обязательств, может, не найдёт в себе силы, чтобы совершить последний подвиг жизни, жертвы и любви. Но благодарность — найдёт».

В своё время меня это потрясло. Раньше я видел в христианстве только морализм, когда тебе постоянно твердят: ты должен, должен, должен… Проблема в том, что долг тобою не движет. Ты можешь ужасаться тому, до какой степени ты неадекватный: столько всего должен, а ничего не делаешь. Но непонятно тогда, откуда браться вдохновению, огню? Где источник жизни? Если не долг, не обязательства, не правила, то — что?

Владыка говорил, что только благодарность движет нами. Благодарность за дары, которыми мы наделены. Поэтому главное искусство христианина — видеть, насколько щедро Господь нас одаривает. И если мы не развиваем в себе способность это всё замечать, в конце концов не сможем выполнить то, к чему призваны.

На мой взгляд, это ключевой момент для нашего времени. Мы многие вещи принимаем и признаём, но не знаем, как воплотить на практике. А митрополит Антоний не просто призывал к высокому идеалу, но открывал дверь и показывал, откуда начинается счастливая возможность быть человеком, свидетельствующим об избыточности жизни.

«Я поскакал»

Для меня по-человечески ценна, дорогá и трогательна сцена нашего расставания. Я не знал, что это навсегда. В 2002 году в Лондоне мы с Ириной Арсеньевной Кирилловой, профессором Кембриджского университета и старинной подругой митрополита Антония, условились встретиться для интервью. Она сказала: «Будет служба в Вестминстерском аббатстве, подбегай и увидимся». Я «подбежал»; оказалось, вся площадь заполнена людьми и оцеплена охраной. Происходит одно из самых великих богослужений, на котором присутствует королева.

Когда площадь опустела, мы прогуливались по ней с Ириной Арсеньевной, и вдруг я увидел митрополита Антония, который в буквальном смысле слова сбегал с королевского приёма. Он торопился и при этом оглядывался — нет ли «погони». Было видно, что он очень устал. Увидев нас, обрадовался, а затем говорит: «Ну всё, я должен бежать домой». Я его спрашиваю: «Владыка, как вы собираетесь бежать? Ведь машины нет. На чём вы поедете?». Он отвечает: «Я ещё не подумал. Наверное, на метро».

Представьте себе православного митрополита — в рясе, с посохом, в белом клобуке — собирающегося идти в метро. Я улыбнулся и сказал: «Ну, подождите! Надо поймать такси». Он спросил: «Вы умеете?». Я говорю: «Нет, но давайте попробуем». Это был первый случай, когда я в Лондоне поймал такси.

Уже садясь в машину, владыка на прощанье помахал нам рукой: «Ну всё, я поскакал». Неожиданное в его случае слово, но тоже для него важное. Потому что в любой немощи, в любой усталости он всегда производил впечатление очень живого, сильного и энергичного человека.

Источник: православный журнал для молодёжи «Отрок» (№6/2020)

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Начни жить иначе в ответ на Мою любовь
• «Если бы мы так относились ко всем людям, жизнь была бы совершенно иная»

Митрополит Антоний Сурожский

Вступая в пятую главу Евангелия от Марка, я хочу вам прочесть первые семнадцать стихов, и затем мы остановимся на их значении.

«И пришли на другой берег моря, в страну Гадаринскую.

И когда вышел Он из лодки, тотчас встретил Его вышедший из гробов человек, одержимый нечистым духом, он имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями; потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы; и никто не в силах был укротить его. Всегда ночью и днем в горах и гробах кричал он и бился о камни. Увидев же Иисуса издалека, прибежал и поклонился Ему.

И, вскричав громким голосом, сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? заклинаю Тебя Богом: не мучь меня.

Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека. И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много. И много просили Его, чтобы не высылал их вон из страны той.

Паслось же там при горе большое стадо свиней. И просили Его все бесы, говоря: пошли нас в свиней, чтобы нам войти в них. Иисус тотчас позволил им. И нечистые духи, вышедши, вошли в свиней; и устремилось стадо с крутизны в море, а их было около двух тысяч; и потонули в море.

Пасущие же свиней побежали и рассказали в городе и в деревнях. И жители вышли посмотреть, что случилось.

Приходят к Иисусу и видят, что бесновавшийся, в котором был легион, сидит и одет и в здравом уме; и устрашились. Видевшие рассказали им о том, как это произошло с бесноватым, и о свиньях.

И начали просить Его, чтобы отошел Он от пределов их» (Мк. 5: 1–17).

Я хочу обратить ваше внимание на одно обстоятельство, связанное с Господом Иисусом Христом. Спаситель Иисус Христос есть Бог, ставший человеком. Он — Слово Божие, сотворившее вселенную, Он управляет всем миром премудростью Своей. И вдруг здесь, как в целом ряде других случаев, Он, казалось бы, забывает обо всем, потому что перед Ним одна конкретная нужда, один конкретный страдалец: этого достаточно, чтобы Он обратил на него все Свое божественное и человеческое внимание.

Это замечательная черта во Христе, это замечательная черта в Боге. Мы часто думаем, что есть вещи великие и стоящие, и есть малые и мало стоящие внимания. Не так с Богом.

Вот и здесь Христос, Бог вселенной, будто забывая все на свете, все Свое внимание обращает на этого человека, потому что этот человек страдает, потому что ему нужна помощь, потому что он в гóре.

Нам стоит задуматься над этим, потому что не так поступаем мы с людьми, которые в нужде. Когда нужда охватывает сотни, тысячи людей, мы вдруг просыпаемся и начинаем действовать, но, когда перед нами один-единственный страдалец, а вокруг житейские заботы, собственные нужды, все то, что составляет нашу личную и общественную жизнь, мы проходим мимо.

Ну да, он страдает, но это же маленькое, частное дело, разве можно это сравнить со всемирной историей, с событиями вселенной?

И мы забываем, что каждый человек бесконечно драгоценен, что второго такого человека не существует и никогда не будет существовать, что он — единственный во всей вселенной и во все века. И обратить на него внимание надо в любой момент, всецело, даже когда нас призывают обстоятельства, жизнь к другому, к тому, что кажется нам более широким, более глубоким.

Я когда-то был врачом и пережил это очень сильно, когда, будучи военным хирургом, видел, как разверзается, страшно развивается война, и вместе с тем единственной моей заботой должен быть тот человек, который передо мной лежит на операционном столе. Ничего другого на свете нет, если даже обстреливают больницу или санитарный пункт, где мы находимся, мне до этого нет дела. Только один человек существует: этот человек, другого нет.

И мне кажется, что здесь Христос нам дает пример, потому что если мы так относились бы, с таким вниманием, с такой зрячестью ко всем людям вокруг нас, то жизнь была бы совершенно иная.

А дальше? Дальше происходит что-то очень страшное. Пастухи убегают поднимать весь народ в деревнях, в городе, рассказывают, что случилось, и люди спешат посмотреть, что же там совершилось, посмотреть на бесноватого — и видят, что он теперь в здравом уме, одет. А свиньи где? Потоплены.

И тут происходит ужасная вещь: что этот человек исцелен — им все равно, а что их свиньи погибли, это — да, ужас. Второго такого случая они не хотят видеть.

Они обращаются ко Христу и говорят: «Уйди из наших пределов. Спасение одного человека такой ценой, таким ударом по нашему карману — нет, на это мы не согласны».

Мы с ужасом читаем такой рассказ, мы думаем: как это возможно? А на самом деле, разве мы готовы в каждом отдельном случае пожертвовать своим благополучием, своим добром для того, чтобы один человек выздоровел, вошел в жизнь, очнулся? Не всегда.

И потому не будем очень укорять этих гадаринских жителей, а подумаем о себе. Как отвечу я? Если вдруг все мое имущество, все то, на что я надеялся, чтобы разбогатеть и жить благополучно, у меня будет отнято ради того только, чтобы один человек стал нормальным, здоровым, начал новую жизнь, — что бы я на это сказал? Задумаемся над этим, потому что мы не во всем лучше этих людей.

А дальше? Христос уходит, и бывший бесноватый хочет за Ним последовать: «Пойду с Тобой». Он не хочет разлучиться с тем Человеком, Который ему дал новую жизнь. И Христос ему говорит: «Нет, иди к своим, расскажи им, что случилось».

«Свои» — это те же самые жители, гадаринцы, они, может быть, тоже свиней потеряли. Как они его примут?.. Кроме того, мы все знаем, что свидетельствовать перед чужими не так трудно, потому что они нас не знают, а свидетельствовать о чем-то великом, что с нами случилось лично, перед своими близкими гораздо трудней. Ответ очень часто бывает: «Ну, рассказывай! С тобой? Такое чудо случилось? Такое не бывает с людьми, подобными тебе!»

И вот на что посылает Христос этого бесноватого и каждого из нас, кто силой Христа, силой веры во Христа отречется от всей своей бесноватости, начнет новую жизнь оздоровленным, исцеленным, т. е. ставшим целым. Вот на что нас зовет Господь: «Пойди к своим, пусть они посмотрят, какое чудо может совершить Бог даже над одним из их собственной семьи».

Источник

***

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• «Каждое воскресенье ты учишь людей, что нужно полностью доверять Богу, неужто сам не веришь этому?»
• Начни жить иначе в ответ на Мою любовь
• Митрополит Антоний Сурожский. Недостаточно слегка посочувствовать…
• Вышел сеятель сеять… А вы готовы пройти тест?

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Хочу сказать несколько слов о святом Иоанне Предтече и о самом основном, что было в его проповеди.

Он назван в церковных книгах учителем покаяния. В чём же покаяние, что оно такое?

Когда мы поступаем нехорошо, когда говорим недолжное, когда тёмные мысли роятся у нас в голове или сходит на сердце помрачение, мы, если хоть немножко просветимся, начинаем чувствовать угрызения совести. Но угрызения совести — это ещё не покаяние: можно всю жизнь упрекать себя в дурных поступках и в злом слове, и в тёмных чувствах и мыслях — и не исправиться.

Угрызения совести действительно могут из нашей земной жизни сделать сплошной ад, но не открывают нам Царствия Небесного. К угрызениям должно прибавиться нечто другое: то, что составляет самую сердцевину покаяния, а именно — обращение к Богу с надеждой, с уверенностью, что у Бога хватит и любви к нам, чтобы простить, и силы, чтобы нас изменить.

Покаяние — это тот поворот жизни, оборот мыслей, перемена сердца, который нас обращает лицом к Богу в радостной и трепетной надежде, в уверенности, что хотя мы не заслуживаем милости Божией, но Господь пришёл на землю не судить, а спасти, пришёл на землю не к праведным, а к грешным.

Но обратиться лицом к Богу с надеждой, призывать Его на помощь — ещё не всё, потому что многое в нашей жизни зависит от нас самих. Как часто мы говорим: «Господи, помоги! Господи, дай мне терпение, дай мне целомудрие, дай мне чистоту сердца, дай мне слово правдивое!». А когда представится возможность поступить согласно нашей собственной молитве, по влечению нашего собственного сердца, у нас не хватает мужества, не хватает решимости на деле приступить к тому, о чём мы просим Бога. И тогда наше покаяние, наш взлёт души остаётся бесплодным.

Покаяние должно начаться именно с этой надежды на любовь Божию и вместе — подвигом, мужественным подвигом, когда мы себя самих принуждаем жить так, как надо, а не так, как мы жили до сих пор. Без этого и Бог нас не спасёт, потому что, как говорит Христос, не всякий говорящий «Господи, Господи» войдёт в Царство Божие, а тот, кто принесёт плод его (Мф 7:21). А плоды эти мы знаем: мир, радость, любовь, терпение, кротость, воздержание, смирение (Гал 5:22-23), — все эти дивные плоды, которые могли бы нашу землю уже теперь превратить в рай, если бы только, как древо плодоносное, мы могли их принести.

Таким образом, покаяние начинается с того, что вдруг в душу нас ударит, заговорит совесть, окликнет нас Бог и скажет: куда идёшь? к смерти? того ли ты хочешь? И когда мы ответим: нет, Господи, прости, помилуй, спаси! — и обратимся к Нему.

Христос нам говорит: Я тебя прощаю, а ты — из благодарности за такую любовь, не по страху, не ради того, чтобы себя избавить от муки, а потому что в ответ на Мою любовь ты способен на любовь, начни жить иначе.

И что же дальше? Первое, чему мы должны научиться, — это принимать всю нашу жизнь: все её обстоятельства, всех людей, которые в неё вошли — иногда так мучительно, — принять, а не отвергнуть. Пока мы не примем нашу жизнь, всё без остатка её содержание, как от руки Божией, мы не сможем освободиться от внутренней тревоги, от внутреннего плена и от внутреннего протеста.

Как бы мы ни говорили Господу: Боже, я хочу творить Твою волю! — из глубин наших будет подниматься крик: но не в этом! не в том! Да, я готов принять ближнего моего — но не этого ближнего! Я готов принять всё, что Ты мне пошлёшь, — но не то, что Ты на самом деле мне посылаешь.

Как часто в минуты какого-то просветления мы говорим: Господи, я теперь всё понимаю! Спаси меня, любой ценой меня спаси! Если бы в этот момент перед нами вдруг предстал Спаситель или послал ангела Своего или святого, который грозным словом нас окликнул, который требовал бы от нас покаяния и изменения жизни, мы это, может, и приняли бы. Но когда вместо ангела, вместо святого, вместо того, чтобы Самому прийти, Христос посылает нам ближнего нашего, причём такого, которого мы не уважаем, не любим и который нас испытывает, который ставит нам уже жизненно вопрос: а твоё покаяние — на словах или на деле? — мы забываем свои слова, мы забываем свои чувства, мы забываем своё покаяние и говорим: прочь от меня! Не от тебя мне получать наказание Божие или наставление, не ты мне откроешь новую жизнь. И проходим мимо и того случая, и того человека, которого нам послал Господь, чтобы нас исцелить, чтобы мы смирением вошли в Царство Божие, понесли бы последствия нашей греховности с терпением и готовностью всё (как мы сами говорили) принять от руки Божией.

Если мы не примем нашей жизни от Божией руки, если всё, что в ней, мы не примем как от Самого Бога, тогда жизнь не будет нам путём к вечности, мы всё время будем искать другого пути, тогда как единственный путь — Господь Иисус Христос.

Но этого ещё недостаточно. Мы окружены людьми, с которыми отношения наши порой бывают тяжки. Как часто мы ждём, чтобы другой пришёл каяться, просил прощения, унизил себя перед нами. Может быть, мы простили бы, если бы почувствовали, что он достаточно унизился.

Но прощать надо не того, кто заслуживает прощения, – разве мы от Бога можем ожидать прощения заслуженного? Разве, когда мы к Богу идём и говорим: Господи, спаси! Господи, прости! Господи, помилуй! — мы можем прибавить: потому что я этого заслуживаю?! Никогда! Мы ожидаем от Бога прощения по чистой, жертвенной, крестной Христовой любви. Этого же и от нас ожидает Господь по отношению к каждому нашему ближнему; не потому надо прощать ближнего, что он заслуживает прощения, а потому, что мы — Христовы, потому, что нам дано именем Самого Живого Бога и распятого Христа — прощать.

Но часто кажется: вот, если бы только можно было забыть обиду, тогда бы я простил, но я забыть не могу, — Господи, дай мне забвение! Это не прощение: забыть не значит простить. Простить означает посмотреть на человека, как он есть, в его грехе, в его невыносимости, какой он есть для нас тяжестью в жизни, и сказать: я тебя понесу, как крест, я тебя донесу до Царствия Божия, хочешь ли того или нет. Добрый ты или злой — возьму я тебя на свои плечи и принесу к Господу и скажу: Господи, я этого человека нёс всю жизнь, потому что мне было жалко — как бы он не погиб! Теперь Ты его прости, ради моего прощения!

Как было бы хорошо, если бы мы могли так друг друга тяготы носить, если бы мы могли друг друга нести и поддерживать: не стараться забыть, а наоборот — помнить. Помнить, у кого какая слабость, у кого какой грех, в ком что-то неладно, и не искушать его этим, оберегать его, чтобы он не был подвергнут соблазну в том именно, что может его погубить. Если бы мы так могли относиться друг к другу! Если бы, когда человек слаб, мы его окружали заботливой, ласковой любовью, сколько людей опомнились бы, сколько людей стали бы достойны прощения, которое им дано даром…

Вот это путь покаяния: войти в себя, встать перед Богом, увидеть себя осуждённым, не заслуживающим ни прощения, ни милости, и вместо того, чтобы, как Каин, бежать от лица Бога (Быт 4:3–16), обернуться к Нему и сказать: верую, Господи, в Твою любовь, верую в Крест Сына Твоего, — верую, помоги моему неверию! (Мк 9:24). И затем идти путём Христовым, как я теперь говорил: всё принять от руки Божией, из всего принести плод покаяния и плод любви и первым делом брата нашего простить, брата нашего, не ожидая его исправления, понести, как крест, распяться, если нужно, на нём, чтобы иметь власть, подобно Христу, сказать: прости им, Отче! они не знают, что творят (Лк 23:34). И тогда Сам Господь, Который сказал нам: какой мерой вы мерите, и вам возмерится (Лк 6:38), прощайте, как Отец ваш Небесный прощает, — в долгу не останется: Он простит, исправит, спасёт и уже на земле, как святым, даст нам радость небесную.

Пусть будет так, пусть начнётся в жизни каждого из нас сегодня, сейчас хоть немножечко этот путь покаяния, потому что это уже начало Царствия Божия. Аминь.

«Старинное английское слово, обозначающее пост — Lent (то же самое и по-немецки, и по-голландски) значит «весна».

***

Я хотел бы, чтобы вы задумались о посте именно как о весне, когда все обветшалое отпадает, когда зарождается новая жизнь. Тургенев в Рудине говорит: есть люди, которые подобны слабым кустам, в которых осенью и зимой вымирает жизнь, и они начинают жить только весной; но посмотрите на крепкий дуб: только когда пробиваются новые ростки, отпадают старые листья… Вот о чем говорит нам пост.

Давайте сделаем усилие, чтобы все, что в нас есть живого, истинного, подлинного, святого, вечного, пробилось, как новая листва пробивается весной. И поскольку весной нет уже места обветшалому, мертвому, иссохшему — все, что есть грех, что смертно, все, что не войдет в тайну любви и ликования, должно вымереть в нас, чтобы мы стали теперь уже живыми вечной жизнью, — пусть только зачаточно, но вечной жизнью».

Митрополит Сурожский Антоний