Проидохом скозе огнь и воду, и извел еси ны в покой.
Пс. 65: 12

Юлия Аксенова

Жены новомучеников и исповедников прошли горький и скорбный путь. Высокий подвиг несли они посреди безбожного мира, воспитывая детей, терпя лишения, притеснения властей, голод и нищету. Совершая свой крестный путь, подчас унывая и скорбя, они не малодушествовали, но находили в себе силы молиться и славословить Бога. Как выжили они? Как оставались верными Христу? Об этом наша статья.

***

В семье известного московского священника и талантливого проповедника отца Михаила Шика после его первого ареста осталось трое детей. Оказавшись почти без средств к существованию, его матушка ездила с полугодовалой дочкой из Сергиева Посада в Москву на работу. Она оставляла девочку у родственников и бежала в Исторический музей, где водила экскурсии. А затем с продуктами и пеленками в рюкзаке, с маленькой дочкой на руках возвращалась в Посад.

«Уныние не было ей свойственно, — пишет ее дочь Елизавета в своих воспоминаниях. — После моего рождения мама писала отцу в тюрьму: “Дай тебе Бог терпения. А я сквозь тоску о тебе чувствую себя счастливой безмерно, счастливой тобой и знаю, что впереди — радость свидания, и верю, что она не отнимется от нас, и молюсь, только бы нам самим ее не отравить…”»

Отец Михаил был расстрелян в 1937 году на полигоне Бутово под Москвой. Матушка Наталья Дмитриевна искала его по разным тюрьмам. Так и не узнав о судьбе мужа, она перед смертью написала ему трогательное прощальное письмо:

«Дорогой мой, бесценный друг! Вот уже и миновала последняя моя весна. А ты? Все еще загадочна, таинственна твоя судьба. Все еще маячит надежда, что ты вернешься. Но мы уже не увидимся, а как хотелось тебя дождаться. Но не надо об этом жалеть. Встретившись, расставаться было бы еще труднее, а мне пора… Имя твое для детей священно. Молитва о тебе — самое задушевное, что их объединяет. Иногда я рассказываю им что-нибудь, чтобы не стерлись у них черты твоего духовного облика».

Память о дорогом человеке всегда в сердце любящего, и даже в преддверии могилы все мысли — о нем. Не перестаешь удивляться высокому духу и благоговейным отношениям друг к другу этих святых людей. Между ними была та любовь, которая, по слову апостола Павла, «никогда не перестает» (1 Кор. 13: 8), а переходит в вечность.

***

Матушка Александра Сергеевна Голышева хранила последнее письмо отца Николая за иконами как святыню. В этой прощальной записке батюшки, написанной им из тюрьмы незадолго до расстрела, открывается его удивительное смирение и безграничная любовь к семье.

«Обо мне не беспокойтесь… — пишет отец Николай. Понимая, чтó его ожидает («едва ли уцелею»), он говорит: — Забота о вас. У вас нет ничего…» Последние слова записки — почти молитва: «Храни вас Господь, мои дорогие, крепитесь и молитесь за меня, не поминайте меня лихом… Простите меня Христа ради… Целую вас и молю Бога, чтобы Он сохранил вас. Не забывайте Бога, Божию Матерь и святителя Николая, под покровительство святителя Николая я вас отдаю. До гроба любящий вас папочка».

О любви как о великом Божием даре писал святитель Игнатий (Брянчанинов): «И делаются человеку человеки своими на время по плоти, на веки по духу». Эта любовь являет чудеса, она и по смерти дарует общение любящим душам.

***

Священномученик Василий Надеждин в последнем письме из Соловецкого лагеря дает своей супруге, можно сказать, духовное завещание: «Благословляю тебя за твою любовь, за твою дружбу, за твою преданность мне… Да будет воля Божия! Мы дождемся радостного свидания в светлом Царстве любви и радости, где уже никто не сможет разлучить нас, — и ты расскажешь мне о том, как прожила ты жизнь без меня, как ты сумела по-христиански воспитать наших детей, как ты сумела внушить им ужас и отвращение к мрачному безбожному мировоззрению и запечатлеть в их сердцах светлый образ Христа…»

***

Матушка священника Сергия Сидорова, проходившего последние годы своего служения во Владимирской области, не писала запросы в НКВД о судьбе мужа: он, по свидетельству дочери Веры, сам сообщил супруге во сне о своей гибели. Такое общение возможно при условии, если люди живут одной духовной жизнью и вся она — в Боге.

***

Матушка священномученика Илии Четверухина, московского священника, погибшего в лагере на Вишере в 1932 году, вспоминает слова из канона Святой Пятидесятницы: «Разлучения вам не будет, о друзи…»

«Скоро 15 лет, как батюшка отошел ко Господу, — пишет Евгения Леонидовна, — но я не чувствую с ним разлуки, я точно продолжаю с ним жить одной жизнью. Я часто слышу внутри себя его ободряющий голос, когда переживаю какие-нибудь трудности: “Ничего, мамаша, ты у меня молодец”. Так он мне, бывало, говаривал, и мне легче становится от этого. А если я делаю что-то не так, как надо, как хотел бы он, вижу во сне, что он где-то далеко от меня, и больно сжимается сердце».

***

Были случаи, когда мученики заботились о воспитании своих детей и после смерти. Дочь отца Михаила Шика вспоминает: «Мама уже после папиного ареста отказалась продолжить подписку на “Пионерскую правду”, сказав, что во сне отец выговаривал ей за эту подписку, так как каждый человек выписывает газету своей партии, а мы в этой “партии” не состояли».

Лишения и скорби учат переоценивать отношения к земным ценностям и душевным мирским привязанностям. До своего ареста протоиерей Илия Четверухин любил подолгу сиживать в библиотеке, в это время семья не должна была его тревожить. Впоследствии он признавался сыну: «Любовь к книгам мешала мне должным образом любить вас, мои дорогие». Матушке же он писал: «Прости меня, если я делил любовь свою между тобою и библиотекой. Теперь ты у меня — единственное сокровище». «Ах, как я тоскую по тебе! — говорит он в другом письме. — Не по свободе, не по дому, не по книгам, а только по тебе! Если бы ты была здесь, около меня, я был бы счастлив!»

Порой семьи священников терпели нужду в самом необходимом. Дочь священномученика Димитрия Кедроливанского из села Круги Егорьевского района носила платье, сшитое из подрясника отца.

А в семье тверского священномученика Николая Морковкина было шестеро детей, когда власти, обложившие их семью непомерным налогом, решили изъять и зимнюю ватную рясу батюшки, которую матушка хотела было перекроить дочерям на пальто. Сердце родителей дрогнуло. «Вот эти-то вещи мы с женой и решили не отдавать ради защиты детей», — рассказывал впоследствии отец Николай. За это священника и его матушку отправили в ссылку, оставив детей одних.

Позже, из заключения, батюшка напишет в письме: «Теперь я стал богаче, но не тем преходящим, что гниет и тлеет, а тем, что остается до гробовой доски, то есть богатством жизни духовной». О супруге своей он говорил: «Я думал, что она не перенесет такой, кажется по нашему разумению — тяжелый, крест… Но каждому верующему в Бога крест дается по силам, и каждому человеку, имеющему веру хотя бы с зерно горчичное, все возможно».

Священномученик Илия Четверухин незадолго до смерти сказал своей жене во время свидания в лагере: «Здесь я прохожу вторую духовную академию, без которой меня не пустили бы в Царство Небесное».

***

Удивительна стойкость и мужество, с каким принимали испытания многие семьи священников. Убожество внешней обстановки не угнетало и не озлобляло их.

Дочь отца Сергия Сидорова Вера вспоминает, что мама, смеясь, называла их комнату «логово». Родители спали на полу, покрываясь всем, чем могли, так как одеяла и простыни были совсем ветхими; вся их одежда висела на гвоздях, а вещи четверых детей, спавших на лавке и кроватях, хранились в ящиках из-под посылок. Как-то в их комнату пробрался квартирный вор. Он очень сконфузился, увидев такую нищету. Заметив подошедшую матушку Татьяну, он только сказал: «Ничего, нужды бояться не надо, все устроится».

Страдания закаляли дух этих людей, поднимали их над мирской суетой, освобождая от земных попечений.

Как-то отца Сергия спросили, как он, имея такую большую семью, решился стать священником. Если его «возьмут», то на кого он оставит своих детей? Отец Сергий ответил: «На Царицу Небесную. Если я погибну, то за Ее Сына. Так неужели вы допускаете мысль, что в таком случае Она оставит моих детей? Никогда! Спасет и защитит».

Через два месяца отца Сергия арестовали, и он погиб. Но «вера отца в то, что Царица Небесная спасет и защитит его детей, оправдалась, — писала его старшая дочь Вера. — Сколько было в ту пору уничтоженных семей. Взяли мужа, потом жену, а детей — в детдом, где они забудут все, что связано с семьей, ее преданья, ее святыни. Нас не тронули, хотя многих жен священников отправили в лагеря».

В житиях новомучеников часто встречаются моменты, когда их матушки умоляют ради семьи поменять место служения или перейти на обычную работу, оставив службу. Но осуждать их за этот естественный страх за себя и за своих детей нельзя. «Бояться не стыдно, — говорит отец Сергий Сидоров, — все мы люди, и люди слабые, а вот малодушествовать нельзя. Бог-то ведь с нами, и нигде Он нас не оставит».

Известный поэт XIX века А.Н. Майков писал:

Чем ночь темней, тем ярче звезды.
Чем глубже скорбь, тем ближе Бог…

И действительно, Бог не оставлял этих людей в самых трудных обстоятельствах. Вера помогала им выживать и творила чудеса. Воистину «уповающего на Господа милость обыдет».

«Помню, это было месяцев через шесть после ареста отца, — пишет Вера Сидорова. — Мы очень нуждались, денег не было ни копейки, кругом долги. Мама сидела на кровати и кормила грудью трехмесячного Сережу (пятого ребенка, который так и не увидел своего отца), а я занималась чем-то. Вдруг мама говорит мне: “Вера, поищи в сундуке под бельем: может быть, там случайно остался хоть один сверток…” “Свертком” мы называли мелочь, закрученную в бумажку, которую отец получал за службу. В свертках были и медные монеты, и серебряные. Но я знала, что в нашем единственном сундуке, где лежало белье… давно уже ничего не осталось. Я сказала об этом маме, но она возразила мне: “Ты помолись Николаю Угоднику. Он — покровитель семьи Сидоровых, а ты — ребенок, он лучше тебя услышит и, может быть, поможет нам. Поищи свертки».

Я тихонечко помолилась, открыла сундук и стала рыться среди невероятно старых и рваных наших рубашек и простыней. И вдруг — до сих пор у меня сжимается сердце — кричу маме: “Сверток!” Разворачиваю. В нем 20-копеечные монеты! Начинаю дальше искать и вижу: один, второй, третий свертки лежат в уголках сундука, и в каждом не медные, а серебряные монеты! Мама не верила мне, когда я кричала ей об этом: ведь не один раз перерывался сундук за последние месяцы, все давным-давно было истрачено… “Благодари, Вера, святителя Николая”, — сказала мне мама. Свертков семь нашла я тогда».

***

В семье подмосковного священника Александра Парусникова, где было десять детей, произошло не менее удивительное чудо. Представители власти увели из семьи корову, что привело близких отца Александра в сильное смятение. На беспокойство матушки он ответил: «Сашенька, Бог дал, Бог взял. Благодарственный молебен давайте отслужим».

С тех пор, как у них не стало коровы, каждый день на крыльце появлялась корзинка с бутылью молока и двумя буханками хлеба. Старшие дети долгое время дежурили у окна, выходящего на крыльцо, чтобы узнать, кто приносит им хлеб и молоко. Бывало, до глубокой ночи высматривали, но так им и не удалось увидеть благодетеля.

Господь укрепляет веру в Своих чадах. Но находясь рядом, милосердный Бог часто испытывает нас: как несем мы свой крест, с каким сердцем встречаем невзгоды и страдания.

С. Бехтеев очень точно сказал о нелегком этом бремени в одном из своих стихотворений:

Оттого в этот страшный, томительный час
Так мучительна тяжесть креста,
Что весь ад сатаны ополчился на нас
За служенье заветам Христа.

У многих тогда были минуты уныния, когда казалось, что не на что и не на кого надеяться. «Все погибло, мы умрем от голода», — бывало, говорила своим детям матушка Татьяна Сидорова. Но через некоторое время она находила силы смеяться и подбадривать детей. Это та сила внутренней устойчивости, сила духа, основанная на готовности все переносить и все терпеть ради Господа, которая не дала погибнуть многим людям в страшные годы гонений. Это к таким людям относятся слова апостола Павла: «Мы отовсюду притесняемы, но не стеснены; мы в отчаянных обстоятельствах, но не отчаиваемся; мы гонимы, но не оставлены; низлагаемы, но не погибаем» (2 Кор. 4: 8–9).

***

Не перестаешь удивляться, как, находясь в таком положении, эти святые люди не теряли веры, а еще более укреплялись в ней. После смерти матушки уфимского священника Петра Варлаамова Анны Ивановны (она осталась после ареста мужа одна с пятью детьми: старшей было 8 лет, а младшему — 7 месяцев) в ее бумагах была найдена написанная ее рукой молитва, которой она молилась ко Господу после ареста мужа: «Благодарю Тебя, Господи Боже, за все: за жизнь, за невзгоды, прожитые мною, за разлуку с любимым мужем (священником) моим, за муки и радость… за все Тебя благодарю».

Жены святых мучеников и исповедников часто с покорностью воле Божией принимали испытания. Многие из них, прощаясь с мужьями, вполне осознано говорили: «Иди страдать за Христа» (Из жития священномученика Николая Поспелова). Матушки своей верой, стойкостью и терпением лишений и скорбей разделяли участь любимых мужей, становились бескровными мученицами.

В самые трудные минуты, когда священники стояли перед выбором: сохранить себе жизнь с условием отречения от сана или погибнуть, обрекая семью на страдания, матушки нередко поддерживали их в исповедании веры. Так, супруга священномученика Валериана Новицкого, получив от мужа из тюрьмы записку, в которой он волнуется о будущей судьбе своих детей, ответила: «Не отрекайся от Бога, ни от священнического сана. Мне поможет Господь».

Как понять нам, людям XXI века, святых новомучеников? Не странно ли это: благодарить Бога, когда погибает любимый человек и единственный кормилец; служить благодарственный молебен, когда из семьи, где десять детей, уводят единственную корову; радоваться жизни и рождать детей, когда нищета и голод? Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит, что свой крест, то есть все скорби и страдания земной жизни, кажется тяжелым до тех пор, пока человек не научается нести его с терпением и смирением во Имя Христа. «Когда же свой крест преобразится в крест Христов, то получает необыкновенную легкость. “Иго Мое благо, и бремя Мое легко есть”, — сказал Господь». Об этом же говорит и апостол Павел: «По мере, как умножаются в нас страдания Христовы, умножается Христом и утешение наше» (2 Кор. 1: 5).

Известный подвижник наших дней протоиерей Николай Гурьянов, тоже прошедший непростой жизненный путь, написал стихотворение, которое замечательно дополняет нашу тему:

Путь Божий

К Горе Святой, ко Граду Божью
Различных множество дорог,
Но всех начало у подножья
Креста, на коем распят Бог!

И без венца из острых терний,
Без ран, и оцта, и гвоздей,
Без мук сердечных и томлений
До райских не дойти дверей.

Все ж бремя легкое Христово
Не тяжко будет нам нести,
Если сумеем Его слово
Себе на память привести:

Что скорби праведников многи,
Но Он от всех избавит сих,
И что тернистые дороги
Введут в покой и радость их,

Что Царство Божие открыто
Для тех, кто узким шел путем,
И что для нас теперь сокрыто,
Тому разгадку там найдем,

Что там, где вечное сияет
Светило Божией любви,
Блаженство рая ожидает
Страдальца — путника земли.

Источник

***

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• «Я не могу быть предателем даже самого злейшего моего врага»
• Священномученик Николай Тохтуев
• Архиерей-смертник. Священномученик Иоасаф (Жевахов)
• Святии новомученицы и исповедницы, молите Бога о нас!
• «Кто со мною, во славу Божию, на спасение душ человеческих?»

Служил духовник и строитель Ольшанского монастыря архиепископ Обуховский Иона.

Удивительно, как много света в полной темноте могут дать два масляных светильника. Так и Алапаевские мученицы Елизавета и Варвара своим подвигом и светили, и светят в мире, который во зле лежит.

***

С 20 мая 1918 года в Алапаевске содержались и в ночь с 17 на 18 июля были зверски убиты члены императорской семьи Романовых: великий князь Сергей Михайлович, великая княгиня Елизавета Фёдоровна, князья Константин Константинович, Иоанн Константинович, Игорь Константинович, князь Владимир Палей, Фёдор Ремез (управляющий делами в.к. Сергея Михайловича) и инокиня Варвара (Яковлева), келейница в.к. Елизаветы Фёдоровны.

В апреле 1918 года, на третий день Пасхи, когда Церковь празднует память Иверской иконы Божией Матери, великую княгиню Елизавету Федоровну арестовали и немедленно вывезли из Москвы. В этот день Святейший патриарх Тихон посетил Марфо-Мариинскую обитель, где служил Божественную литургию и молебен. После службы патриарх до четырех часов дня находился в обители, беседовал с настоятельницей и сестрами.

Почти сразу после отъезда патриарха к обители подъехала машина с комиссаром и красноармейцами-латышами. Великой княгине приказали ехать с ними. На сборы дали полчаса. Настоятельница успела лишь собрать сестер в церкви святых Марфы и Марии и дать им последнее благословение. Плакали все присутствующие, зная, что видят свою мать и настоятельницу в последний раз. Елизавета Федоровна благодарила сестер за самоотверженность и верность и просила отца Митрофана не оставлять обители и служить в ней до тех пор, пока это будет возможным.

С великой княгиней поехали две сестры — Варвара Яковлева и Екатерина Янышева. Перед тем как сесть в машину, настоятельница осенила всех крестным знамением.

Узнав о случившемся, патриарх Тихон пытался через различные организации, с которыми считалась новая власть, добиться освобождения великой княгини. Но старания его оказались тщетными. Великую Княгиню Елизавету Федоровну и ее спутниц направили по железной дороге в Пермь.

Последние месяцы жизни великая княгиня провела в заключении, в школе, на окраине города Алапаевска. Сестер, сопровождавших свою настоятельницу, привезли в Областной совет и предложили отпустить на свободу, но обе умоляли вернуть их к великой княгине. Тогда чекисты стали пугать их пытками и мучениями, которые предстоят всем, кто останется с ней. Варвара Яковлева сказала, что готова дать подписку даже своей кровью, что желает разделить судьбу с великой княгиней.

Глубокой ночью 5 (18) июля 1918 г., в день обретения мощей преподобного Сергия Радонежского, Елизавету Федоровну вместе с другими членами Императорского Дома бросили в шахту старого рудника. Когда озверевшие палачи сталкивали великую княгиню в черную яму, она произносила молитву: «Господи, прости им, ибо не ведают, что творят». Затем чекисты начали бросать в шахту ручные гранаты. Один из крестьян, бывший свидетелем убийства, говорил, что из глубины шахты слышалось пение Херувимской. Ее пели новомученики перед переходом в вечность. Скончались они в страшных страданиях, от жажды, голода и ран.

Великая княгиня упала не на дно шахты, а на выступ, который находился на глубине 15 метров. Рядом с ней нашли тело князя Иоанна Константиновича. При этом рана князя была перевязана частью апостольника Елизаветы Федоровны. Вся переломанная, с сильнейшими ушибами, она и здесь стремилась облегчить страдания ближнего.

Пальцы правой руки великой княгини и инокини Варвары оказались сложенными для крестного знамения…

***

Специально для нашей обители была написана икона преподобномучениц.

В 1917 году четырнадцатилетний подросток Николай Тохтуев поступил в школу псаломщиков в Перми. Семья у парня была замечательная, по-настоящему христианская: кроткая и любящая мать, Мария, дочь священника, в жизни не повысила голоса; деятельный отец, Василий, волостной старшина (позже был избран в 1-ю Государственную Думу), вступался за слабых. Однажды пригрозил засудить мужика, бившего жену, чем положил конец издевательствам того над семьёй. После Февральской революции Василия Николаевича чуть было не расстреляли, но Господь его хранил.

Итак, в 1917 году Николай поступил в школу псаломщиков. В стране бушевала революция. Религия становилась делом непопулярным, вернее, опасным. Но мальчика это не пугало. Не понимал? Или, напротив, слишком хорошо понимал? Как часто бывает у верующих подростков, он пробовал свои силы в монастыре, но всё же с монашеством свою жизнь не стал связывать. Потом поступил в семинарию, учился, пока её не закрыли…

Совсем мальчишкой женился и принял диаконский сан. И снова: понимал ли он тогда, в 1922 году, что при новой власти (ещё и не вполне устоявшейся) нормальной жизни у него не будет? Или надеялся, что придут белые, и всё наладится? Трудно сказать. Кажется, его это просто не интересовало. «Добродушие, простота и нестяжательность», – так описывали молодого диакона, а затем протодиакона. О его силе духа тогда никто не догадывался.

Встретил с родными Пасху и сел на 8 лет

Дальнейшую судьбу отца Николая предугадать довольно легко. Вынужденная подписка о сотрудничестве с ОГПУ, обвинение в антисоветской деятельности, поскольку никакого сотрудничества так и не случилось, все 1930-е годы – аресты и постоянная угроза заключения, конфликты с настоящими «рясофорными» осведомителями НКВД, а на Страстной неделе 1940 года – новый арест.

Тут протодиакон совершил странный поступок – дал подписку о сотрудничестве с органами, встретил с родными Пасху и… вернулся, чтобы получить восьмилетний срок. Начальнику районного отделения НКВД он написал ещё более странное письмо, объясняющее его поступок:

«Что вы от меня требуете, то я сделать не могу. – Это мое последнее и окончательное решение. Большинство из нас идет на такое дело, чтобы спасти себя, а ближнего своего погубить, – мне же такая жизнь не нужна.

Я хочу быть чистым пред Богом и людьми, ибо когда совесть чиста, то человек бывает спокойный, а когда не чиста, то он не может нигде найти себе покоя, а совесть у каждого человека есть, только она грязными делами заглушается, а потому я не могу быть таким, каким вы бы хотели…

Вы мне обещаете восемь лет – за что же?.. Какой я преступник? Только одно преступление, что служу в церкви, но это законом пока не запрещено. Если я не могу быть агентом по своему убеждению, то это совершенно не доказывает, что я противник власти…

Хотя я и семейный человек, но ради того, чтобы быть чистым пред Богом, я оставляю семью ради Него… Разве не трудно мне оставить… семью в восемь человек и ни одного трудоспособного? Но меня подкрепляет и ободряет дух мой Тот, ради Которого я пойду страдать, и я уверен в том, что Он меня до последнего моего вздоха не оставит, если я Ему буду верен, а отчет мы все должны дать, как жили мы на земле…

Вот вы говорите, что мы обманываем народ, одурманиваем и прочие безумные глаголы, – а можете ли вы об этом определенно сказать, когда, может, и церковных книг не брали в руки, и не читали их, и не углублялись в христианскую веру, а судите поверхностно, что, мол, у нас написано в газетах и книгах, то верно, а что за тысячу лет написано было до Христа и про Него, что Он будет и так-то поживет, и такой-то смертью умрет и воскреснет (это за тысячу лет пророками было написано и уже сбылось), так это, по-вашему, неверно. Или вот, скажем, радио передает за тысячи верст без проволоки, – как это остаются слова в эфире и передаются, а весь человек куда-то девается, исчезает? Нет, он никогда не исчезнет и никуда не девается, умрет, истлеет и потом воскреснет в лучшем виде, как зерно, брошенное в землю…

Вот уже двадцать три года существует советская власть, и я ничем не проявлял себя враждебным по отношению к ней, был всегда лояльным, исполняя все распоряжения власти, налоги всегда выплачивал исправно, дети мои учатся в советской школе, и вся моя вина лишь в том, что, будучи убежденным христианином, я твердо держусь своих убеждений и не хочу входить в сделку со своей совестью… И вам не могу услужить, как вы хотите, и перед Богом кривить душой. Так я и хочу очиститься страданиями, которые будут от вас возложены на меня, и я их приму с любовью. Потому что я знаю, что заслужил их.

Вы нас считаете врагами, потому что мы веруем в Бога, а мы считаем вас врагами за то, что вы не верите в Бога. Но если рассмотреть глубже и по-христиански, то вы нам не враги, а спасители наши – вы загоняете нас в Царство Небесное, а мы того понять не хотим, мы, как упорные быки, увильнуть хотим от страданий: ведь Бог же дал нам такую власть, чтобы она очищала нас, ведь мы, как говорится, заелись… Разве так Христос заповедовал нам жить? – да нет, и сто раз нет, и поэтому нужно стегать нас, и пуще стегать, чтобы мы опомнились. Если мы сами не можем… то Бог так устроил, что вы насильно нас тащите в Царство славы, и поэтому нужно вас только благодарить».

Очень странный человек

Естественно, что после такого письма об оправдании и речи быть не могло. Отец Николай был приговорен к восьми годам в Севжелдорлаге в Коми, но до освобождения не дожил. Скончался 17 мая 1943 года. Место погребения неизвестно. Причислен к лику Новомучеников и исповедников Церкви Русской.

Интересное дело. Советское государство всеми силами тщилось доказать тезис философа Фридриха Ницше «Бог умер» – да с такой силой, какой самому Ницше бы и в голову не пришло (он-то всё же имел в виду скорее смерть «идеи» Бога). Церковь – видимое присутствие Христа на земле – стала почти невидимой, казалась вовсе уничтоженной.

Иллюзии скорого прекращения гонений к концу 1930-х годов должны были рассеяться даже у самых неисправимых оптимистов, после принятия невероятно демократической «Сталинской конституции» началось не ослабление режима, а, напротив, Большой террор… А он всёпро какое-то Царствие Небесное толкует да ещё и благодарит палачей.

Ну ладно бы просто не стал исполнять свою подписку о сотрудничестве – ничего не видел, ничего не слышал, докладывать нечего. Но нет – от самой подписки отказывается. Перед Богом, говорит, хочу чистым быть. А жену больную и детей – мал мала меньше – тоже Богу своему, что ли, поручаешь? Очень, очень странный человек. Безответственный. Нелепый даже.

Ну почему они такие упрямые

…Почти две тысячи лет назад небольшая группа людей стояла на Масличной горе в Иерусалиме. Эти люди полтора месяца назад потеряли Близкого – Учителя, Пророка и, как они верили, Царя. Правда, все эти полтора месяца от них исходили какие-то странные слухи о Его Воскресении, что звучало не то ересью, не то бредом. Воскресение мёртвых будет в конце времен, это ведь каждый знает, а когда-то этот конец будет… По крайней мере, древние могилы у подножия Масличной горы всё стоят и стоят… Это всё дело отдалённого будущего.

Эти странные люди смотрят в небо и улыбаются. Потом они придут в Иерусалим и расскажут нечто и вовсе несусветное – что их Учитель не только воскрес сорока днями ранее, но и сегодня вознёсся.

В ушах у них навеки звучат Его загадочные слова: «Вы примете силу, когда сойдёт на вас Дух Святый; и будете Мне свидетелями… даже до края земли» (Деян. 1:8). Будущее для них уже наступило, и они о нём знают всё, и отныне будут делиться знанием о нём – Он воскрес, и мы воскреснем!

Никто из них, кроме самого молодого, по имени Иоанн, и Матери Того Человека, Марии, своей смертью не умрёт. Нельзя быть странными, и обещать вечную жизнь нельзя, и смотреть в небо нельзя тем более. Смерть необратима, это же очевидно, из неё не возвращаются, и нечего пялиться в облака – никто с них не сойдёт ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра, и не о чем тут свидетельствовать. Ну почему они такие упрямые?!

В 2018 году память священномученика Николая (Тохтуева) совпала с праздником Вознесения Господня. Он тоже знал, что смерти вообще нет, что Христос, конечно, умер, но и воскрес, и даже здесь и сейчас пребывает с ним.

Этот странный человек самой своей смертью готов был свидетельствовать о своем странном Боге.

Как будто вообще ничего, кроме неба, на которое Он вознёсся, не видел.

Источник

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Святии новомученицы и исповедницы, молите Бога о нас!
• Священномученик Николай Тохтуев
• «Я не могу быть предателем даже самого злейшего моего врага»

— Ваше Блаженство, идя учиться в семинарию, вы, как сын священника, знали о гонениях на Церковь, на духовенство и верующих. Неужели у вас не было сомнений, стоит ли подвергать риску своё будущее?

— Дни моей юности, молодости — это было жестокое атеистическое время. Боролись с Богом, с верой, со всем духовным. Священники, их дети и те, кто ходил в храм, считались людьми второго или третьего сорта; над ними глумились, смеялись, их презирали, оскорбляли на всех уровнях — начиная с каких-либо официальных мероприятий (собрания молодёжи, рабочих на фабрике или колхозников) и заканчивая школой и улицей. Это считалось нормой, и мы к этому привыкли.

Конечно, в глубине души бывало обидно, но сожаления или желания изменить себя только ради того, чтобы перестали издеваться, не возникало. Можно было отказаться от Бога, перестать ходить в церковь — оскорбления прекратились бы. Но таких мыслей не было никогда.

И прежде чем поступить в семинарию, я много об этом думал, внутренне себя готовил. Меня тянуло на этот путь, и я понимал, что на этом пути не будет легко, что чисто по-человечески меня ожидают позор и поношения. Но не этого я боялся. Страшно было, что не поступлю. Что приеду домой, и надо мной будут смеяться, мол, хотел стать попом, а мозгов не хватило. Так что для себя я решил, что если не поступлю, назад не возвращаюсь. Останусь в монастыре, буду нести послушания, готовиться и поступать на следующий год. Вот такие были у меня тыловые планы на крайний случай.

— Встречались ли вы с кем-нибудь из исповедников веры, ныне уже прославленных в лике святых или ещё не канонизированных?

— Встречался, и со многими! Кто в те времена ходил в церковь, все были сплошь примерами. Все — люди достойной жизни, такие апробированные христиане. Действительно яркие, исключительные личности, неоспоримый образец совершенства христианского.

Архимандрит Кирилл (Павлов), под духовным руководством которого мы жили в Троице-Сергиевой лавре. Святой при жизни: так все считали. Ему об этом, конечно, не говорили, потому что сказать такое — значит, человеку навредить. Но его жизнь вся была на виду, прозрачная. Он ничего не делал за закрытыми дверями. Келия его никогда не закрывалась, и лишь когда он ложился отдыхать, то запирал дверь на замок — иначе бы просто не смог восстановить силы, потому что люди шли к нему непрестанно. Его жизнь для всех была как на ладони, и при этом ни одного неправильного действия, немощного поведения с его стороны мы не видели. Всё было растворено любовью к Богу, к людям, и этим он жил: служил Богу и ближним. Очень яркий пример живого святого, которого я лично видел, и словеса которого слышал своими ушами.

Помню одну семью… Миряне, тоже святые, особенные святые! Жили они в Первоуральске, в Свердловской области. Две родные сестры — обе девы, замуж не выходили. Одну звали Евлалия, другую — Параскева. По фамилии Сироткины. Они приезжали к нам в лавру на богомолье, там я с ними и познакомился. Евлалия была немощная от рождения, не работала. А Параскева трудилась на большом предприятии. Как верующую, её, наверное, притесняли, но она так себя вела, что в глубине души все её уважали. Она была наполнена любовью, всем помогала, всех жалела — хоть верующий человек перед ней, хоть нет.

Когда-то случилась такая история. Одна женщина с завода, где работала Параскева, шла домой после второй смены, в двенадцать часов ночи. Зашла в тёмный переулок, как вдруг видит: какой-то мужчина стал её преследовать. Она ускорила шаг, и он ускорил, она побежала, а он — за ней. Она поняла, что тот хочет над ней надругаться, и начала кричать: «Бог Сироткин, помоги мне!». И мужчина пропал.

— Прямо как библейское «Бог Авраама, Исаака и Иакова»…

— Вот таких людей я знал.

— Ваше Блаженство, известно, что делами против священнослужителей занималось целое отделение в органах госбезопасности. Что мог простой человек противопоставить этому отточенному репрессивному аппарату?

— Только личное мужество. Ведь то была огромная машина, хорошо налаженная, хорошо финансируемая, и противиться ей хоть на юридическом, хоть на экономическом уровне было невозможно и бесполезно. Противостоять ей можно было только мужеством.

— Испытывали ли вы притеснения на себе? Как удалось это преодолеть?

— Честно говоря, с увещеваниями отказаться от веры ко мне не приходили.

Помню только один случай. Когда поступал в духовную семинарию, надо было пройти медкомиссию — очень строгую, как в военном училище. А я в детстве перенёс болезнь лёгких. Давно уже вылечился, всё было нормально, но на рентгене нашли какие-то следы этой болезни и отправили меня на обследование в городскую больницу. Я пришёл, врач-пульмонолог, женщина, делая обследование, начала уговаривать. «Вот, ты такой молодой человек, тебе бы работать на каком-то предприятии — вот ты был бы счастлив. Мы бы тебе помогли поступить в вуз, ты бы учился и стал ещё счастливее…» Я молчу, ничего не отвечаю, а про себя думаю: «Господи, да я только с предприятия приехал, но счастья там не нашёл. И в вузе три года проучился и тоже счастливым там себя не чувствовал».

Хорошо, что я промолчал, ибо к любому слову можно было придраться, а к молчанию — нет. И она поговорила-поговорила да и умолкла.

— Вы ведь не только с живыми святыми пересекались. В 1992 году вам довелось в Киево-Печерской лавре обретать мощи священномученика Владимира (Богоявленского). Первый новомученик Церкви Христовой, и время обретения его мощей пришлось также на апогей давления государства… Можете рассказать, что вы чувствовали, когда приступали к этой святыне? О чём тогда думали?

— Помню, когда раскрыли крипту в Крестовоздвиженском храме, то спустились вниз и при свете свечей и фонариков в полумраке стали искать, что там и где. И вдруг нащупываю на крышке гроба Священномученика четыре каких-то шара. Думаю, что такое?! Что за шары такие — может быть, тогда были особенные гробы, которые сверху украшались шарами.

Крышку сняли, а под ней какая-то стружка. Потом только нащупали мощи. И поняли, что гроб… перевёрнут. Где-то мы читали, что когда Священномученика хоронили, так спешили, что гроб как-то неосторожно опускали, он упал и перевернулся. Так не стали и поднимать: всё закрыли и ушли — настолько боялись. А крест, который был у митрополита Владимира в руках, оказался в самом низу…

Конечно, было чувство благоговения перед Святителем. Он так мужественно исповедовал свою веру — и не перед словами обличения, а перед дулом винтовок показал себя христианином и священником. А это намного сложнее.

— Запомнилось очень, какое было вдохновение, когда мощи обрели… В украинском православии раскол, в обществе напряжение, а тут такое утешение: раз Священномученик теперь с нами пребывает своими мощами, то всё будет хорошо.

Но как вы думаете, почему так получилось, что предстоятеля Церкви на глазах у верующих прямо во время службы уводили за ворота лавры на расстрел, и никто не заступился?

— Знаете, ничего в жизни не бывает без воли Божией или без попущения Божиего. То, что случилось со священномучеником Владимиром, и было Божиим попущением. Значит, надо было страдать. Страдать, но свою веру исповедовать. Если Бог попустит и нам подобное пережить, думаю, Он даст и силу для этого, и мужество, и разум.

— Современная церковная история содержит немало печальных эпизодов: разделения, межконфессиональные столкновения, взаимная ненависть… Что можно ответить человеку, которого смущает то, что верующие люди порой не являют собой образ кротких учеников Христовых?

— Когда человек приходит в Церковь, это не означает, что он автоматически становится совершенным христианином. И в отношении монастырей так же: надевая чёрные одежды, люди не становятся сразу совершенными монахами. Мы только восходим на путь борьбы с собой, с грехом. И эта борьба проходит очень сложно. В ней бывают и падения, и неудачи, но и победы бывают.

Случается, при борьбе поднимается пыль, щепки в стороны летят, шум, треск… Люди видят это и удивляются: «Как такое возможно?! Ведь он церковный, а значит, должен быть совершенным». Получается, к человеку церковному требования очень завышены, а к себе очень занижены: «Я мирянин, мне можно. А ему — нельзя, потому что он монах или давно ходит в храм». Ничего подобного! Евангелие написано для всех. И нужно помнить, что жизнь христианина отличается тем, что он с собой борется, себя смиряет, себя удерживает от греха; при этом иногда не выдерживает, но и в падении получает драгоценные уроки смирения. Такие уроки, которые потом помогут ему одерживать большие победы.

Кроме новоначальных, в монастырях, да и в миру, есть люди, достигшие уже определённой меры совершенства. У них — любовь, терпение, смирение. Только нужно увидеть этих людей. Ведь те, кто имеют в себе доброе, всегда прячутся, остерегаясь гордыни, которая может всё уничтожить: и что человек приобрёл, и что хотел приобрести.

Человек тогда перестанет замечать недостатки других, когда сам начнёт борьбу с собой. Тогда научится быть кротким, милостивым и снисходительным к немощам ближних. И если он увидит падающего, то скажет: «Господи, я сам столько раз падал. Помоги, Господи, чтобы он встал, и ради его молитв помилуй меня и помоги мне идти путём спасения». Поэтому чтобы увидеть в Церкви достойных людей, которые действительно являются носителями благодати Божией, нужно начать борьбу с собой, со своим грехом и идти к Богу.

Источник

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Блаженнейший Митрополит Онуфрий: Бог позвал меня, и я пошел
• Архиепископ Иона (Черепанов). «Чёрный» монашеский юмор
• Святой патриарх Тихон: без лукавства и святошества
• Гонения на Церковь при Хрущёве: пять историй

«Он же антисоветчик!»

Для большинства верующих людей Советского Союза канонизация патриарха Тихона была актом смелым и чрезвычайно прогрессивным. Если личность святителя Иова на тот момент представлялась малоизвестным «преданьем старины глубокой», то фигура патриарха Тихона была, в общем-то, широко известной. И канонизация его стала шагом, как сейчас говорят, «неполиткорректным».

«Канонизация патриарха произвела на народ ошеломляющее впечатление, — вспоминает Сергей Беляев (археолог, историк, сотрудник Института всеобщей истории Российской академии наук, при участии которого были обретены святые мощи патриарха Тихона). — Надо помнить, что основу населения Советского Союза составляли люди, которые всю свою сознательную жизнь прожили в эпоху богоборчества. Когда был поднят вопрос о канонизации Патриарха Тихона, даже в церковной среде раздавались возгласы опасения: «Да вы что! Он же антисоветчик!»»

По мнению Сергея Беляева, тогда, в конце 1980-х, для верующих канонизация патриарха Тихона, безусловно, давала надежду на возвращение России к её историческим корням: «Он был знамением старой России; старой в смысле жить по евангельскому завету — это добро, порядочность, честность, любовь к людям и к своей Отчизне. И для того поколения, для тех людей, которые всё это видели и пережили, для них канонизация — это было нечто чудесное, неожиданное, как дар Божий».

В то же время, для многих православных, в особенности тех, кто знал подробности большевистских гонений на Церковь, праздник этот был с оттенком грусти. Канонизация патриарха Тихона, как и вообще канонизация новомучеников, началась в Русской Православной Церкви слишком поздно. Несмотря на то что сведения о пострадавших за веру при советской власти начал собирать ещё Поместный собор 1917–18 годов (ведь первые кровавые расправы над верующими начались сразу после Октябрьской революции, с убийства в Киеве священномученика Владимира Богоявленского), вплоть до конца советского периода ни один из новомучеников не был «вслух» прославлен Церковью.

Почти 60 лет — с момента воссоздания Московской Патриархии в 1944 году — церковная иерархия публично отвергала само существование гонений за веру в СССР. В этом смысле канонизация патриарха Тихона была запоздалым, но честным шагом на пути к исторической правде.

«Богобоязненный без лукавства и святошества»

Личность патриарха Тихона не укладывается в рамки традиционного житийного стиля. В образе святителя нет гладкости и сусальности, присущих многим дореволюционным архиереям. Патриарх был выходцем из духовного сословия, то есть был священником далеко не в первом и не во втором поколении, однако многие из сохранившихся свидетельств о нём резко контрастируют с рассказами о «кастовом» духовенстве старой России. Выражение архимандрита Тихона (Шевкунова), использованное применительно к подвижникам веры нашего века, — «несвятой святой», — вполне можно было бы отнести и к святителю Тихону.

По словам современника, с детства Тихон был «богобоязненным без лукавства и святошества». Его однокурсник, впоследствии протопресвитер Константин Изразцов, миссионер в Южной Америке, вспоминал о нём: «Во всё время академического курса он был светским и ничем особенным не проявлял своих монашеских наклонностей. Его монашество после окончания академии поэтому для многих его товарищей явилось полной неожиданностью».

Известно, что в общении Тихон был прост и доступен. «Недавно я взял на себя смелость посетить Его Святейшество Патриарха Тихона и был им принят без особенных предварительных хлопот и препятствий, — писал корреспондент харьковской газеты в 1918 году. — …Его Святейшество, благословив меня, пригласил сесть и мимолётно взглянул на меня. Взгляд тихий, добрый… в то же время как бы робкий. Заговорил Патриарх… Голос простой, негромкий, обыкновенный, я бы сказал — «обывательский»».

Святейший был не чужд светской культуры, читал художественную литературу. Врач Эмилия Бакунина, наблюдавшая его в последние дни жизни, вспоминала: «Когда он чувствовал себя лучше, то много читал, сидя в кресле у кровати. Читал Тургенева, Гончарова и «Письма Победоносцева»».

Подчас Тихон легче находил общий язык со светскими людьми, нежели с монашествующими. Выпущенный в 2007 году издательством ПСТГУ двухтомник «Современники о Патриархе Тихоне» содержит много свидетельств того, как Святейший легко устанавливал контакт даже с теми людьми, кто плохо знал церковный этикет и побаивался иерархии. Так, И.И. Василевский рассказывает о духовном концерте, на котором должна была выступать светская актриса О.Л. Книппер-Чехова. Ольга Леонардовна очень волновалось, так как выступать нужно было в храме, а в числе присутствующих был сам патриарх. Устроитель концерта разыскал Святейшего перед началом и, рассказав о том, как нервничает актриса, просил его разрешения представить её. Патриарх согласился, и когда актриса подошла к Святейшему, он «благословив, сказал ей тут же, без предисловий: «Ну вот, говорят, вы что-то пугаетесь нас. Не пугайтесь. Мы не очень-то уж страшные. Успокойтесь, всё пройдёт хорошо», — и он с разговорами увлёк её в зал, где предложил ей место рядом с собою, так что она, сидя рядом с Патриархом и беседуя с ним, прослушала всё первое отделение концерта».

Есть свидетельства о том, что патриарх Тихон был страстным «кошатником». «Но вот из внутренних архиерейских покоев выходит… большой серый кот, ложится на ковёр и, мурлыча, принимает самые беззаботные позы. Отлегло у нас от сердца, ибо невольно думалось, что если даже домашние животные чувствуют себя в покоях владыки спокойно, то тем более окружающие его и встречающиеся ему люди должны были чувствовать себя так же. Значит, со всеми ласков владыка, и нам нечего попусту страшиться его. И действительно, владыка, вышедший к нам вслед за упомянутым животным, обошёлся со всеми нами кротко, приветливо, просто и добродушно, внимательно и участливо выслушивая просьбы», — вспоминал о святителе протоиерей Николай Князев.

«Архипасторям» и «пасторям»

Один из самых трудных моментов в понимании личности патриарха Тихона (и то, что нередко ставится ему в вину церковными публицистами), — это его так называемое «Завещательное послание». Оно было опубликовано через неделю после смерти патриарха, 15 апреля 1925 года, в газетах «Правда» и «Известия». Религиозная публицистика давно разобрала текст на цитаты:

— «призываем всех возлюбленных чад богохранимой церкви российской в сие ответственное время строительства общего благосостояния народа слиться с нами в горячей молитве ко всевышнему о ниспослании помощи Рабоче-Крестьянской власти в её трудах для общенародного блага»;

— «молим вас со спокойной совестью, без боязни погрешить против святой веры, подчиниться советской власти не за страх, а за совесть»;

— «не питать надежд на возвращение монархического строя и убедиться в том, что Советская власть действительно — Народная Рабочая Крестьянская власть, и потому прочная и непоколебимая»…

Текст «Послания» режет глаз и советской орфографией (написанием слов «ЦЕРКОВЬ», «БОГ» со строчных букв, а «РАБОЧЕ-КРЕСТЬЯНСКАЯ», «СОВЕТСКАЯ» и пр. — с прописных), и своеобразной смесью синодальных и большевистских канцеляризмов. Но главное — в этом тексте чётко заявлена примирительная позиция Святейшего по отношению к советской власти, готовность подчиниться ей «не за страх, а за совесть».

Послание называет советскую власть не только данной Богом, но и «искренне приветствуемой» патриархом. Говорит о возношении молитв «о ниспослании благословения Божьего» на советскую власть. Духовенство и миряне, участвующие в любой антисоветской деятельности, решительно осуждаются в этом тексте и призываются к покаянию.

Большинство историков, в том числе представителей Церкви, склонны считать, что данный текст патриарх Тихон написал под давлением властей. Что на такой шаг он пошёл ради спасения вверенной ему паствы от преследований со стороны большевиков. Тем самым и известная «Декларация» митрополита Сергия (Страгородского) от 1927 года, приветствующая советскую власть от лица Церкви («её успехи — наши успехи»), рассматривается как «продолжение линии патриарха Тихона» в плане церковно-государственных отношений.

И всё же в опубликованном советскими газетами тексте много того, что заставляет задуматься о его принадлежности патриарху. В частности, обращает на себя внимание написание слов: «архипасторям», «пасторям»… Мог ли такой текст быть составлен церковным человеком, не говоря уже о патриархе?

Вопросом подлинности «Послания» патриарха Тихона детально занимался современный церковный историк Дмитрий Сафонов (в 2004 году он защитил кандидатскую диссертацию «Патриарх Тихон и советская власть: к проблеме государственно-церковных отношений в 1922-1925 гг.»). Он убедительно доказывает, что текст «Послания», опубликованный в советских газетах, не был подписан патриархом Тихоном.

Патриарх незадолго до смерти и в самом деле написал послание к пастве, однако в следственном деле оно не сохранилось. О том, что подлинное послание действительно было, свидетельствует характеристика, сделанная одним из сотрудников ГПУ, возможно, самим Е.Тучковым, которая подшита к делу. Судя по пересказу тихоновского текста, который приводится в этой характеристике, он имел очень мало общего с тем документом, который от имени патриарха был опубликован 15 апреля 1925 года.

Так, общий смысл первой части патриаршего послания выражен сотрудником ГПУ следующим образом: «Советская Власть терпима только как попущение Божие». В опубликованном варианте это положение отсутствует. Далее, судя по характеристике ГПУ, в подлинном тексте патриарха имелись слова, в которых было «художественно, в артистически тонких намёках упомянуто о приниженном состоянии церкви, при царе главенствовавшей, а ныне сравненной со всякими обществами, члены коих „могут веровать во что угодно“». Причём сотрудником ГПУ отмечалось: «Намеренно вульгарные отношения здесь оттеняют презрительно нетерпимое отношение к самому духу Сов. Власти и соврежима». Очевидно, что в опубликованной версии «Послания» ничего подобного нет.

Также, судя по характеристике ГПУ, в подлинном патриаршем тексте совершенно иначе трактовалась позиция патриарха в отношении церковно-приходских советов. Согласно опубликованному тексту «Послания», в состав церковно-приходских советов патриарх советует выбирать людей, «искренно расположенных к советской власти». В то же время, согласно характеристике ГПУ, Тихон писал о людях, искренно настроенных не допускать никаких компромиссов в области внутренней церковной жизни. Таким образом, и в этом вопросе патриарший текст был заменён на текст, выгодный властям.

В целом, по словам автора характеристики, в подлинном «Послании» святителя было проявлено «презрительно нетерпимое отношение к самому духу Сов. Власти и соврежима». Закономерно, что подлинное послание патриарха намеренно не было подшито в дело, так как являлось доказательством того, что послание от 7 апреля не было подписано Тихоном.

Известно, что в последние дни жизни Святейшего Тучков отчаянно пытался склонить его к подписанию выгодного советским властям текста. Переговоры Тучкова с патриархом происходили во время визитов Тучкова в больницу, а также при посредничестве митрополита Петра (Полянского). Врач Бакунина сообщала, что перед посещениями Тучкова, которых было несколько, Патриарх волновался, но старался шутить, говорил: «Вот завтра приедет ко мне „некто в сером“»… Лишь неожиданное известие о смерти патриарха сделало работу Тучкова по «обработке» его ненужной и позволило ГПУ запустить в печать не согласованный с патриархом вариант «Послания».

По всей видимости, тот текст, что был опубликован в газетах после смерти святителя, всё же был ему показан, и, скорее всего, митрополитом Петром. Однако, как показывает Дмитрий Сафонов, патриарх этот текст решительно отверг. Так, в деле имеется копия «Послания», которая имеет очень незначительные расхождения с опубликованным 15 апреля вариантом. По тексту сделана карандашная правка, и той же рукой текст перечёркнут крест-накрест.

«Нужно отметить, что, судя по документам 6-го отделения, ни Тучков, ни кто-либо из работников ГПУ не пользовались карандашом для исправления документов, — пишет Дмитрий Сафонов, — поэтому карандашная правка не могла принадлежать этим лицам. Карандашная правка, по всей видимости, принадлежит Патриарху либо митрополиту Петру, перечеркивание текста означает его непринятие. Вероятно, что именно с этим документом ездил митрополит Пётр к Патриарху».

В подлинность опубликованного газетами «Послания» патриарха не верили и современники. «Решительно никто в Москве не хотел поверить, что Патриарх подписал его добровольно и собственноручно, — вспоминает врач Эмилия Бакунина, — текст был написан не им, но на подлинности подписи газеты настаивали». В воспоминаниях Бакуниной содержится характерное наблюдение: «Странно было то, что в одной газете при подписи стояла пометка „Донской монастырь“, а в другой „Остоженка“».

Эту коллизию также разрешают историки. Так, по мнению Дмитрия Сафонова, подлинное послание было написано в период со 2 по 4 марта 1925 г., то есть после выхода патриарха из больницы. Текст был составлен в Донском монастыре, где патриарх проживал в эти дни и где совершал ежедневные богослужения, — соответственно, именно этот монастырь был указан в подписи. С этой подписи в ГПУ была сделана факсимильная копия, она и была помещена в ряде газет под фиктивным «Посланием» от 7 апреля, когда патриарх, как известно, находился в больнице на Остоженке.

Сапоги от рабочих

Пожалуй, самые пронзительные воспоминания о патриархе Тихоне составлены теми его современниками, кто не был посвящён в тонкости церковно-государственных отношений тех лет и просто видел в Святейшем гонимого пастыря Церкви Христовой.

Анастасия Цветаева в своих воспоминаниях («О чудесах и чудесном») уже в 1990 году вспоминала, как они с сыном ходили к Донскому монастырю — поддержать заключённого патриарха Тихона.

«Тогда Патриарх Тихон находился в Донском монастыре (Москва), — пишет Анастасия Цветаева, — в не совсем понятном для его паствы положении, но в определённые часы дня он выходил на прогулку по длинному возвышению над двором, — и верующих, приехавших увидеть его, он обходил сверху — благословлял. Вот и я с моим тогда десятилетним или одиннадцатилетним сыном поехала в Донской монастырь. Мы (москвичи) не знали, как Патриарха кормят, и кто мог, старался что-нибудь привезти ему: годы в стране были нелёгкие, после гражданской войны, революции и разрухи, начинался, должно быть, НЭП (новая экономическая политика, введённая после голода Лениным). Потому я (после лет, когда мы с сыном питались подолгу сушёной картошкой — живые овощи были недостижимым лакомством) раздобыла где-то 400 грамм сахарного песку.

А ещё, не зная, как Патриарх там живёт, есть ли у него иконы, я взяла с собой цветную, на картоне — 30×20 сантиметров, икону Божьей Матери с Младенцем, за Её плечом была даль и, мелко — Голгофа, три креста, осиянные светом.

Двор был полон народом. Я передала икону вместе с мешочком сахару, радуясь его радости этой иконе. Но… разочарование, огорчение! Мне вернули икону. Но в одно мгновение огорчение стало — счастием! На обороте, на картоне было написано: „БЛАГОСЛОВЛЯЮ. Патриарх Тихон“.

Сын Андрей тянул икону к себе. Я прикладывалась, приложился за мной и сын. Он держал икону, к нам шли люди и, один за другим, в очередь, люди прикладывались — под подписью, и смотрели на икону Божьей Матери, которую держал мальчик с детской чёлкой русых волос, серыми большими глазами, правильными чертами и радостью на лице. Он был похож на отрока Варфоломея (с картины Нестерова), которому было видение ангела в образе старца. Икона эта была у меня цела до часа моего ареста в 1937 году».

Врач Бакунина рассказывала, что, когда патриарх был в больнице на Остоженке, верующие люди со всей Москвы выражали ему свою поддержку: «В приёмной была всегда толпа, которую приходилось убеждать дать больному покой. Дважды приходили к нему депутации от рабочих фабрик, бывшей Прохорова, и какой-то другой. Приносили ему подарки. Рабочие поднесли ему пару хороших сафьяновых сапог на белом кроличьем меху, в которых позже он всегда выезжал на церковные службы и которыми очень гордился. В морозную зиму эти сапоги были для него действительно спасением. От другой рабочей депутации он получил церковное облачение».

По словам врача, по смерти святителя Тихона сотрудники ГПУ изъяли из его палаты многочисленные подарки от верующих: «Когда тело Патриарха увезли, его комната была опечатана. Несколькими днями позже приехал Тучков и в присутствии администрации лечебницы и митрополита Петра произвёл опись вещей. Среди вещей были найдены 4000 рублей, которые Тучков взял со словами: „Они нам пригодятся“. Это были деньги, собранные прихожанами и отданные Патриарху. Лежали они в корзиночке около кровати, и Патриарх говорил мне про них: „Вот хотят прихожане устроить мне домик, собрали деньги. А то в монастыре помещение низкое, тесное и очень неудобное. Как соберётся много народу — дышать нельзя“. Любимые сапожки Патриарха, подарок рабочих, взял себе митрополит Пётр».

Как вспоминала Бакунина, в день похорон патриарха Тихона, несмотря на опасность преследований, люди нескончаемым потоком шли проститься со Святейшим, причём среди них были представители всех сословий: «В Донском монастыре, где тело Патриарха было выставлено в течение четырёх дней, днём и ночью толпился народ. Живая очередь запрудила всю Донскую улицу. В день похорон к монастырю лился людской поток почитателей покойного, и были в толпе люди всех классов и возрастов. Самый монастырь был чёрен от людей: был занят весь двор, лестницы, приступки, ниши стен».

В то же время, по словам Бакуниной, в советской печати была представлена совершенно обратная картина: «В газетах о смерти Патриарха была напечатана маленькая заметка петитом среди остальной хроники. Было сказано, что похороны Патриарха привлекли мало публики, причём бросилось в глаза «полное отсутствие среди этой публики рабочих и крестьян»».

«Саккос Патриарха Тихона»

Характерно, что, несмотря на то, что для советских людей патриарх Тихон был человеком совсем недавнего прошлого, для многих в буквальном смысле современником, об истории его жизни и смерти в советскую эпоху бытовало множество заблуждений и слухов. Относительно многих вещей ошибочные представления были даже у высшей церковной иерархии.

Например, вопрос о святых мощах патриарха на соборе 1989 года даже не ставился: все участники собора были уверены, что никаких мощей не существует, так как в 1930-е годы прах Святейшего был вывезен из Донского монастыря и уничтожен.

«Все были уверены, — рассказывает археолог Сергей Беляев, — что место, которое в Малом соборе Донского монастыря обозначено как могила, — не что иное, как просто обозначение места, где Патриарх был когда-то погребён. Потому что были свидетели того, как в одну из зимних ночей в начале 30-х годов от Малого собора Донского монастыря в сторону крематория отъехали сани с гробом».

С этим связана и история о «саккосе патриарха Тихона». Так, в 30-е годы на плечах обновленческого митрополита Александра Введенского появился зелёный саккос. Кто-то из «тихоновцев» предположил, что это тот саккос, в котором был погребён Святейший Тихон. Поэтому после кончины Введенского саккос был приобретён Святейшим патриархом Алексием I, отреставрирован и помещён в церковно-археологическом кабинете Московской духовной академии. Принадлежность облачения патриарху Тихону подтверждала соответствующая надпись на музейной витрине…

«Мнение, будто тела Патриарха нет в могиле, было настолько стойким, что даже митрополит Николай (Ярушевич), служивший панихиду по святителю Тихону в Малом Донском соборе в 1948 году, сказал после окончания службы: «Мы молились сейчас только над могилой Святейшего, тела его здесь нет», — вспоминает архимандрит Тихон (Шевкунов) (его рассказ опубликован в «Московском Церковном вестнике» в 1992 году, № 4 (70)).

Мощи святителя Тихона были обретены только в результате случайного совпадения. Так, в 1991 году в Малый собор Донского монастыря была брошена бутылка с зажигательной смесью. Собор серьёзно обгорел, была вскрыта большая часть пола. Тогда-то на дне трёхметрового склепа археологами и был обнаружен дубовый гроб с мраморной доской: «Святейший Тихон. Патриарх Московский и всея России».

«Это случилось 17 февраля 1992 года в 23:15, — вспоминает Сергей Беляев. — Я позвонил Патриарху Алексию. Он был в Чистом, где проходило заседание Священного Синода. Сообщил, что гроб Святейшего Патриарха Тихона в полной сохранности находится на своём месте. Он помолчал довольно продолжительное время. Спросил: «А Вы в этом уверены?» Я ответил: «Да, Ваше Святейшество. Вы можете тоже быть в этом уверены, если приедете». Пауза была уже короче. Святейший сказал: „Хорошо“. И в 00:15 Патриарх Алексий прибыл. После того как он всё увидел, он поздравил братию, поблагодарил всех, кто участвовал в обретении».

В настоящее время рака с мощами святителя Тихона находится в Большом соборе Донского монастыря, слева от Царских врат. В монастырской келье, где жил святитель, недавно был создан дом-музей. В нём хранятся оставшееся нетленным облачение, в котором был погребён патриарх Тихон, а также фотографии, документы, личные вещи патриарха.

Анастасия Коскелло

Портал «Православие и мир»

Священников выбивали поколение за поколением

Есть такая современная притча. Идет Божественная литургия. Диакон произносит ектению об оглашенных. На последнем возгласе «Елицы оглашеннии, изыдите; оглашеннии, изыдите; елицы оглашеннии, изыдите; да никто от оглашенных, елицы вернии, паки и паки миром Господу помолимся» в храм врываются люди в масках с автоматами, с арабскими надписями, и главный из них объявляет: «Те, кто зашел сюда случайно, могут выйти. Но христиане остаются».

И люди один за другим начинают покидать церковь. Только малое количество прихожан остается стоять на своих местах, и тогда главарь снимает маску и говорит: «Батюшка, пожалуйста, продолжайте службу. Здесь теперь только верные…»

Эта притча напоминает о том, что переживали наши соотечественники сто лет назад, когда после многих веков благополучия и благоденствия начались гонения на Церковь. В мгновение ока – за какие-то месяцы – все перевернулось с ног на голову, и то, что было привычным, знакомым, родным, близким, вдруг стало смертельно опасным. Нельзя было заходить в храм, исповедовать свою веру, объявлять о том, что ты – православный.

Историки говорят, что подобных гонений не было в Церкви Христовой за всю ее историю. Даже в первые века христианства не погибло столько людей, сколько лишилось жизни за свою веру в ХХ веке.

Одних только священнослужителей было умерщвлено около 100 тысяч! Единовременно такого количества священников никогда не было, а это значит, что выбивали поколение за поколением.

Когда расстреливали священника, его место занимал диакон. Когда убивали его, принимал сан псаломщик. Когда арестовывали и его, благочестивый прихожанин рукополагался и становился у Престола. Так были уничтожены целые поколения людей, верных Богу.

В НКВД сказали: иди, подумай, дурачок

Из множества новомучеников мне ближе всего простой дьякон Николай Тохтуев. Обычный, ничем не примечательный служитель Церкви; в двадцатые годы был, как и многие другие, арестован, отбыл небольшой срок, после чего вернулся и служил в своем храме.

Перед Пасхой 1940 года, на Страстной седмице, его вызвали в районное отделение НКВД и предложили подписать договор о сотрудничестве с тем, чтобы информировать соответствующие органы о христианах и о священнослужителях. Он договор подписал и вернулся в храм.

Отслужил Страстную седмицу, Пасху и по окончании Светлой седмицы вновь пришел в отделение НКВД и заявил, что подписал этот документ только для того, чтобы иметь возможность поучаствовать в Пасхальных богослужениях, а предавать своих близких не станет. Чиновник НКВД покрутил пальцем у виска и отправил его домой, сказав: иди, подумай… дурачок.

На следующий день диакон Николай вновь был в этом кабинете, но уже с письменным заявлением. Этот документ сохранился, архивы НКВД донесли его до нас. Это настоящее исповедание веры.

«Товарищ начальник, – говорится в тексте, – я отказываюсь от своей подписки и давал ее лишь потому, чтобы мне была возможность встретить Пасху и проститься с семьей. По моим религиозным убеждениям и по сану я не могу быть предателем даже самого злейшего моего врага…»

И дальше отец Николай пишет:

«Вы нас считаете врагами, потому что мы веруем в Бога, а мы считаем вас врагами за то, что вы не верите в Бога. Но если рассмотреть глубже и по-христиански, то вы нам не враги, а спасители наши – вы загоняете нас в Царство Небесное, а мы того понять не хотим, мы, как упорные быки, увильнуть хотим от страданий: ведь Бог же дал нам такую власть, чтобы она очищала нас, ведь мы, как говорится, заелись…»

Диакон Николай упоминает и о том, что он – многодетный отец: «У меня семеро детей, и советская власть поощряет деторождение. А вы, вместо того, чтобы поддерживать нашу семью, предъявляете мне обвинения, заставляете сотрудничать и угрожаете арестом. И вот я говорю, что никогда не буду сотрудничать с вами, я всегда был, и есть, и останусь православным христианином».

Сразу после этого его арестовали, дали восемь лет лагерей, где через три года он умер.

Не могу сказать, что выдержу

Это удивительный пример твердого, спокойного исповедания веры. И пусть каждый из нас задумается: а как я поступлю в такой ситуации?

О себе я не могу сказать с уверенностью, что выдержу. Что смогу перенести все то, что мне будут предлагать, требуя отказаться от веры. Думаю, мы все, если внимательно посмотрим вглубь себя, увидим, что вряд ли сможем быть достойными наследниками наших благочестивых предков.

Но ужасаться гонений – не грешно. В молитве «Отче наш» мы каждый день просим: Господи, не введи нас во искушение! И Господь Иисус Христос, зная о Своих предстоящих страданиях, в Гефсиманском саду молился: «Да мимоидет Меня чаша сия!».

Поэтому и нам всем нужно молиться особенно: Господи, пробави милость Твою ведущим Тя! Господи, дай нам в мире спасаться, в спокойствии проявлять свою веру, свое благочестие, жить с молитвой мытаря, которую все мы в эти дни слышали в Евангелии: «Боже! Милостив буди мне грешному!» (Лк. 18:13).

Если будем жить с таким сокрушением, с таким упованием на Господа, с верой в Него, если наша вера будет проявляться не только на словах, но и в наших делах, думаю, по молитвам новомучеников, по молитвам наших предков, которые видят нас, жалеют нас, по молитвам тех людей, которые знают, что такое мучения, как тяжело страдать, как это больно, – Господь даст нам мир и милость жить как настоящие христиане.

Источник

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Молитва о гонимой Церкви
• Святой патриарх Тихон: без лукавства и святошества
• Ночная литургия в память 100-летия убиения прмчц Елизаветы и инокини Варвары
• Странные люди, смотрящие в Небо

К годовщине прославления в лике святых впервые публикуем уникальные фото схиигумении Софии из коллекции Тимура Борисовича Оратовского.

Также предлагаем отрывок из книги «Преподобноисповедница София Киевская», изданной в Киево-Покровском женском монастыре.

***

«Какая игумения будет!»

«Мой отец Евгений Иванович Гринёв, дворянин Тульской губернии, женился рано, будучи студентом Московского университета юридического факультета, на первом его курсе. Невеста его, Лидия Дмитриевна Глазунова, не имела ещё полных 16 лет, когда вышла замуж. Свадьба их была в г. Москве, в Хамовниках. Первым их ребёнком была я (родилась в 1873 году), когда мой отец числился студентом третьего курса.

По окончании университета отец мой был кандидатом на судебную должность при Тульском Окружном Суде и секретарём его. После меня была рождена дочь Мария и сын Борис. Больше детей не было.

Отец мой умер ещё совсем молодым, простудившись в одну из командировок по уезду. В три дня от воспаления лёгких его не стало. Моя мать осталась вдовой 26 лет от роду, я осиротела семи лет, сестра пяти и брат одного года. Отец похоронен в г. Белёве Тульской губернии. И сейчас же, похоронивши отца, мать моя выехала к своим родным в Калужскую губернию в Тарусский уезд.

Нас, детей, разобрали родственники с маминой стороны. Жили мы по чужим семьям, пока мать со временем оправилась от потери отца и огляделась в обстоятельствах своей жизни» (из автобиографии схиигумении Софии).

***

Находясь некоторое время после смерти отца в Белёве, дети посещали женский монастырь, настоятельницей которого была их бывшая гувернантка — игумения Евгения. Она с большой добротой и любовью относилась к своим осиротевшим воспитанникам. Они, пребывая в обители, молились в храме, а также часто посещали матушку Евгению в игуменских покоях.

Впечатлительная Соня, как она вспоминала, часто любила в детских играх повторять увиденное в монастыре. Так, она надевала длинную пелерину и, изображая настоятельницу, становилась на возвышение. Младшие сестра и брат ей «кадили», используя для этого привязанные на нитках катушки. Благочестивая «игуменья» усердно их благословляла, а те почтительно ей кланялись.

«Лет девяти меня поместили в закрытое учебное заведение в г. Москве, но я там долго учиться не могла, благодаря необеспеченности моей матери. Мать жила трудно, материально нуждалась. Со временем по наследству от дяди брат Борис получил небольшой кусок земли в Воронежской губернии, и мы, сдавая эту землю в аренду, имели от того материальную поддержку в размере от 500-700 руб. в год. На эти средства жили» (из автобиографии).

С шестнадцати лет Соня проживала у тёти и бабушки по маминой линии в Калужской губернии. Недалеко от их имения находилась Оптина пустынь, славившаяся великими старцами-подвижниками. Сюда стекались люди со всех уголков страны за духовной поддержкой, советом и наставлениями.

С юных лет посещая Оптину, Соня восторженным сердцем полюбила эту обитель и впоследствии стала духовной дочерью Оптинских старцев.

Однажды, приехав в пустынь, семейство Гринёвых молилось в храме. После окончания богослужения батюшка-старец, совершавший литургию, вышел с крестом. Повернувшись в сторону Гринёвых, он попросил пропустить игуменью. Они с недоумением смотрели по сторонам, а потом поняли, что батюшка зовет Соню. Девочка приложилась ко кресту, а прозорливый старец, гладя её по голове, пророчески предрёк: «Какая игуменья будет!»

В те же дни один схимник, живший уединённо в лесу, неподалёку от Оптиной, встретившись с Гринёвыми, молча поклонился Софии в ноги.

Её родная сестра, Мария Евгеньевна, оставившая Елене Юрьевне Концевич воспоминания о детских и юношеских годах старшей сестры, рассказала следующий случай.

Однажды, когда Соня вместе со своей матерью находилась на молотьбе хлеба, к ним подошла калека-крестьянка, которая долгое время была парализована. Обратившись к матери, она сказала: «Ты свою дочь замуж не выдавай. Я сегодня сон видела. В иконостасе вместо иконы Божией Матери была твоя дочь».

Вместо оперных подмостков — монастырские кельи

Некоторое время Соня обучалась в Александро-Мариинском институте в Москве, а затем в Киевской Фундуклеевской гимназии. Это учебное заведение, относящееся к Ведомству учреждений Императрицы Марии, игумения София, будучи настоятельницей Киево-Покровского монастыря, не оставляла своим вниманием. В тяжёлые послереволюционные годы она жертвовала денежные средства для передачи в кассу Общества вспомоществования нуждающимся ученицам Фундуклеевской гимназии.

После окончания гимназии София поступила в Киевскую консерваторию по классу пения. Необычайный по красоте и силе голос юной студентки Гринёвой, её талант и дарования восхищали преподавателей. Они видели в ней будущую оперную певицу.

В студенческие годы юная Соня была жизнерадостной, весёлой, общительной девушкой. Её можно было увидеть на балах, в театрах, на музыкальных вечерах. Но с детства горевшее в душе девушки стремление к Богу всё чаще после таких увеселений отзывалось грустью и тоской по Небесной Отчизне. У Софии неожиданно для её подруг менялось настроение, она прекращала выезды в свет, старалась больше бывать в храме, усердно молилась Господу. Вскоре на смену задумчивости и самоуглублённости вновь приходила беззаботная весёлость. Но Господь не забывал Свою избранницу, которой Он предназначил идти совсем иным путём.

Однажды Соня гостила в имении тёти, которое находилось в Тарусском уезде Калужской губернии. Познакомившись с дочерью помещика соседней усадьбы Анной Захарьевной Знаменской, учительницей, устраивавшей беседы для крестьянских девиц, Соня и сама захотела в них участвовать.

Вспоминая об этом, младшая сестра Софии, Мария Евгеньевна, рассказывала: «Соня пошла одна за две версты. Зима была необычайно снежная, суровая. В поле ни души. Кругом рыщут стаи голодных волков: там местность лесистая и их водится множество. Один молодой офицер приехал на праздник навестить своих родных в деревню, отправился прогуляться верхом, но волки напали на него и растерзали его и лошадь. Нашли только сапоги со шпорами. И в такую зиму сестра отправилась одна к приятельнице! Вдруг к ней подбежал огромный волк и остановился. Соня рассказывала, что у неё не было сомнения, что она погибнет. Но широким крестом она перекрестила волка и читала молитву. Пока она читала, волк стоял, как бы слушал, потом медленно отошёл и скрылся в овраге».

В тот миг, надеясь лишь на помощь Господню, Соня дала обет посвятить себя Богу.

Прошло некоторое время. София училась на последнем курсе консерватории. Тут-то и свершились над нею неисповедимые судьбы Божии.

Мария Евгеньевна так описала происшедшее: «…Почти перед самым окончанием консерватории, когда сестре было 22 года, она после урока пения не побереглась. Полагалось полчаса не выходить на морозный воздух, но Соня сразу же после урока поспешила домой. По дороге встретила знакомых, весело с ними разговаривала. Пришла домой радостная, раскрасневшаяся от мороза. Через два дня заболела дифтерийной ангиной в очень сильной форме, после которой она совершенно лишилась голоса.

Девять месяцев сестра не могла говорить. Свои просьбы или вопросы должна была писать. Очень сожалели профессора консерватории о её болезни, но вернуть ей голос было невозможно, несмотря на все усилия самых знаменитых киевских и московских докторов.

Моя сестра впала в полное отчаяние. Нельзя было узнать прежней моей весёлой сестрицы! С каждым днём ей становилось всё хуже и хуже и, наконец, стало совсем плохо. Врачи предполагали у неё туберкулёз горла и советовали послать её в Швейцарию в Давос. Ничего иного не оставалось, как согласиться на это далёкое путешествие. Но Господь уготовал ей иное место, где она силою Божественною получила исцеление.

Приятельница моей сестры, о которой речь уже была выше, Анна Захарьевна Знаменская, наша соседка по имению, в это время успела уже осуществить своё пламенное желание послужить Богу в иноческом чине. Её отец выделил ей часть имения, где ею первоначально была создана маленькая община с пятьюдесятью сёстрами, помещавшимися первые месяцы в шалашах. В описываемое время община успела возрасти в Свято-Троицкую обитель. Настоятельница мать Анна пригласила свою любимую подругу отдохнуть перед дорогой заграницу в чудесной местности и набраться, сколько возможно, сил. Сестра приняла это приглашение и прибыла в обитель.

Но, вопреки ожиданиям, её не поправил сосновый воздух. Её здоровье стало ухудшаться быстрым темпом, и дело дошло до того, что стали опасаться, что приближается роковой исход. Настоятельница поспешила пригласить к тяжелобольной духовника обители старенького священника для напутствия милой моей сестрицы в иной, лучший мир. На глухой исповеди больная говорить не могла, Соня плакала на груди добрейшего старца, который ободрял её и утешал. После причастия моя сестрица, потрясённая и усталая, тихо заснула. Подле неё дежурила монахиня. Ночь прошла спокойно.

Наутро Соня проснулась и, к радости и удивлению дежурившей сестры, вдруг обратилась к ней с несколькими словами. Настоятельница с сёстрами, узнав о чуде, поспешили в келью к больной. Соня заговорила с ними и попросила позвать батюшку и отслужить благодарственный молебен. Здоровье сестры стало быстро восстанавливаться».

После этой милости Божией, явленной Софии, она навсегда оставила мирскую жизнь.

Отрада и Утешение

«…В 22 года ушла в монастырь Калужской губернии Тарусского уезда, где прожила до 39-ти лет» (из автобиографии матушки Софии).

Соня осталась в Свято-Троицкой общине. Пробыв там недолгое время, она вместе с Екатериной Метцендорф перешла в Николаевский монастырь. В новой обители сестры искренне полюбили Софию, которая читала и объясняла им духовные книги. Но враг рода человеческого посеял плевелы зависти в старших монахинях, и в 1897 г. две юные инокини покинули этот монастырь, не желая подавать повод к искушению.

София и Екатерина решили с Божией помощью устроить свою небольшую общину и созидать ее в духе истинной христианской любви. Их внимание привлекла живописная холмистая местность Калужской губернии, расположенная на высоком берегу Оки при впадении в нее речушки Дугны.

На одном из холмов возвышался старинный храм во имя святителя Иоанна Милостивого, находившийся в печальном запустении. В этой забытой людьми церкви хранился чудный образ Божией Матери «Отрада и Утешение». Словно сама Царица Небесная указала сестрам, искавшим духовного пристанища, послужить Ей и Её Предвечному Сыну именно здесь, затеплив лампаду иноческой жизни.

В скором времени в женском общежитии — так на первых порах именовали общину в официальных документах — собралось около 150 сестёр. Сёстры жили очень бедно, часто голодали. Земля, на которой они поселились, не принадлежала им, и в любой момент их могли оттуда выгнать. Но всё же они всеми силами старались не унывать, а возрождать полуразрушенный храм и спасаться молитвами, терпением и трудом.

Сёстры вспоминали, что в том, что община не разрушилась, но, наоборот, процвела и расширилась, во многом заслуга настоятельницы Софии. Она поддерживала в них с Божией помощью молитвенный настрой и старалась развивать упование на волю Божию. И простые люди шли к матушке Софии со своими скорбями и невзгодами: общение с нею преображало людей разных сословий, открывало им смысл бытия и путь к небу.

В декабре 1905 года указом Калужской духовной консистории рясофорная послушница София была утверждена начальницей женской общины «Отрада и Утешение». Она управляла общиной «Отрада и Утешение» больше десяти лет. За это время был полностью восстановлен храм во имя святого Иоанна Милостивого, там начали проводить богослужения. За церковью закреплялся штатный постоянный священник.

И, наконец, сёстры перестали бояться за своё будущее. Решением Святейшего Синода земля, которой пользовалась община, передавалась ей в собственность.

О духовной встрече с матушкой Софией

Сергей Александрович Нилус, известный духовный писатель, оставил свои воспоминания о встрече с матушкой Софией в 1910 году. Приведём в сокращении главу из его книги «На берегу Божьей реки».

26 января

Чудо преп. Серафима. «Христос вчера, днесь, Той же и во веки»

Сказывала нам м. Мария про великую обительскую радость: «Большая у нашей матушки вера к преподобному Серафиму. С тех пор как они у нас настоятельствуют, батюшке угоднику Божию в нашей обители ими установлено каждую пятницу на утрени служить акафист. Акафист этот у нас весь поётся, читается только до слова «радуйся», а там — весь на 6-й глас поётся. Так это у нас хорошо, умилительно выходит, что иной раз как схватит за сердце, и не знаешь, будет ли ещё на небе-то лучше: забудешь и про нищету нашу, даже и про то забудешь, что построили свои лачужки на чужой земле; что и храм-то, который весь обновили и куда ходим молиться, не наш, а приписной к соседнему — про всё на свете забудешь… По век бы так радоваться да молиться!

Просила матушка Св. Синод о том, чтобы нам храм этот отдали, а с ним и приписную к нему землю, десятин 448, что ли, или около этого. Долго ходило ихнее прошение по разным местам, и всё по нему никакого решения не выходило. Многих это слёз стоило матушке. А дело не ждёт: сестёр год от году прибавляется, кельи строятся; имиже весть судьбами строятся корпуса для приюта, для общежития, для общих послушаний — и всё без грошика, всё слезами да молитвами, да чудом Божиим. На нас глядя, многие со стороны смеются: «Вишь, — говорят, — залетели чёрные галки на чужие берёзки да по-птичьему и гнёзда себе вьют. Разве с умом люди так делают?!»

Даже и доброхоты нашей обители, и те уверяли, что только и будет толку из затеи нашей, что нас заводские выгонят. Сколько плача нам наша жизнь стоила, и не перескажешь, а матушка наша, так та море за нас слёз пролила… И вот, батюшка мой С.А., что сотворилось у нас нынче под преподобного Серафима и за его святые молитвы, так уж это истинно чудо-чудное, диво-дивное! Сказывать начнёшь, плакать хочется.

Об рождественских праздниках, близ памяти преподобного Серафима матушке вышел указ от консистории о том, что Св. Синод отдал нашей обители и храм, и землю при нём, но с тем, чтобы матушка внесла к какому-то там сроку пять тысяч рублей. Подумайте — скажите: пять тысяч! А у нас у всех и полета, хоть обыщи, не наскребется. И радость тут, и горе. Что тут делать? И вот, на память преподобного Серафима положила матушка при всех сёстрах указанную бумагу к его иконе, вслух сестёр ему и говорит: «Батюшка, видишь, что я творю? Денег нет, а я уже ответила владыке, что деньги к сроку внесу; а взять, ты сам, батюшка, знаешь, нам, нищим, неоткуда».

Сказала так-то, а там обратилась к сёстрам: «Давайте, — говорит, — сёстры, день и ночь плакать к Преподобному, и веруйте, что он нас выручит».

И наплакались же мы тут, батюшка мой, вволю.

Так и осталась указная бумага лежать у Преподобного.

Прошло два дня, и ровнёшенько, копейка в копейку, от неизвестных матушка пять тысяч и получила: присланы деньги и при них заказ молиться о здравии и спасении девиц Анастасии и Елизаветы. 4 января деньги были получены, а 9-го матушка уже их свезла к владыке. То-то было у нас опять слёз, да ликования, да радования!»

Об этом чуде преп. Серафима написала мне и сама матушка.

«Поделюсь, — пишет она, — с вами ещё недавней милостью Божией. На днях был получен нами указ Св. Синода о передаче церкви св. Иоанна Милостивого нашей обители, а также и земли при ней. За этот храм много душ страдало в продолжение 14-ти лет, и вот конец пришёл. Одновременно нам было предписано внести за 47 десятин 5000 рублей, а денег, конечно, не имелось. На день памяти преподобного Серафима (2 января) положили мы к иконе бумагу своего обязательства, и через два дня совсем неожиданно и от незнакомых людей привезены были в обитель ровно пять тысяч. Как часто приходится убеждаться в истине того, что Иисус Христос вчера и днесь, Той же и во веки. Аминь».

«В игуменьи Покровского монастыря…»

«На сороковом году своей жизни была вызвана Синодом в Петроград для пострижения в монашество и посвящения в игуменьи. Посвящал меня Киевский митрополит Флавиан для назначения на должность настоятельницы Киево-Покровского женского монастыря, где я и прослужила в продолжение 10 лет (от 1913-го до 1923 гг.)» (из автобиографии).

Труды настоятельницы не остались незамеченными. Жизненный путь матушки Софии пересёкся с путём митрополита Киевского Флавиана. К тому времени одной из крупнейших обителей Украины — Киевскому Свято-Покровскому женскому монастырю — требовалась игуменья. Проницательный пастырь владыка Флавиан понял, что матушка София как нельзя лучше подходит для этого богоугодного дела.

Указом Святейшего Синода от 28 декабря 1912 года она назначается настоятельницей Киево-Покровского монастыря, а 16 января 1913 года её постригают в монахини в Петроградском Воскресенском женском монастыре. В той же обители на следующий день её возводят в сан игумении.

Нелегко было матушке Софии расставаться со своей родной обителью «Отрада и Утешение», но большим утешением для неё был переход в Покровский монастырь близких ей по духу сестёр из общины «Отрада и Утешение».

Вскоре после возведения в игуменский сан матушка София прибыла в Киев. В Покровском монастыре все собрались у святых ворот, с нетерпением ожидая приезда новой настоятельницы. Под мелодичный звон колоколов её экипаж подъехал к обители. Взволнованные и радостные взоры были устремлены на карету. Неожиданно дверцы, из которых должна была выйти игуменья, заклинило, и их никак, при всём старании, не смогли открыть. Матушка София, исполненная спокойствия, благодушно заметила, что в этом есть как бы предсказание тюрьмы. Её пророческие слова впоследствии сбылись.

Монастырские лечебницы, столь дорогие сердцу почившей Княгини-инокини Анастасии, успешно продолжали свою работу. Когда игуменья София вступила в должность настоятельницы монастыря, на его территории находились две хирургические больницы (старая и новая) с домовыми храмами, терапевтическая больница с домовой церковью, аптека с бесплатной выдачей лекарств, амбулаторная лечебница, принимавшая ежедневно более 500 человек.

Терапевтическая больница и амбулаторная лечебница носили имя императора Николая II и были построены на его средства.

После кончины Княгини-инокини царь повелел ежегодно отпускать из государственной казны 80000 рублей для содержания медицинских и благотворительных учреждений монастыря, попечителями которых стали сыновья Великой княгини — Николай Николаевич и Пётр Николаевич.

Согласно уставу больницы, непосредственное отношение к лечебницам обители имела только настоятельница монастыря. И матушка София ответственно и уверенно исполняла свои обязанности. Она советовалась по важным вопросам, касающимся лечебниц, с главным врачом больницы, следила за порядком в больничных учреждениях, за сёстрами, несущими в них послушание.

По соглашению игумении Софии с Департаментом Земледелия, при Межигорском монастыре была учреждена низшая женская сельскохозяйственно-домоводственная школа 1-го разряда. Матушка была попечительницей этой школы и предоставила большой земельный участок монастырских владений для практических занятий уча­щихся. Лучшие ученицы монастырской школы направлялись для дальнейшего обучения в Межигорскую сельскохозяйственную школу.

В двухклассной школе, устроенной при приюте, обучалось 66 детей. При школе находились мастерские: живописная, ризная, белошвейная, цветочная, позолотная, переплётная и башмачная. Рукодельному искусству и другим работам девочек обучали монастырские сёстры.

В статье «В тихой обители», помещённой в «Историческом вестнике» за январь 1914 года, Б. Браккер так описывает Покровскую обитель того времени:

«Вы входите в широкие, массивные «Святые» ворота, и вас сразу охватывает какая-то особенная тишина и покой… Здесь всё прекрасно. На всём лежит печать благолепия, поразительной чистоты, безукоризненного порядка, всюду видно заботливое око; здесь нет подавляющего бо­гатства, которое поражает ваш взор обилием драгоценных камней, тяжестью серебряных и золотых риз, количеством икон; тут нет толпы ищущих спасения богомольцев, — нет ничего такого, что составляет характерную черту наших монастырей. Вы находитесь здесь среди богатой природы, устроенной рукой человека, на котором, вы чувствуете, почивает благословение Божие.

…Из больницы мы прошли в нижний сад, который так же хорош, как и верхний, и содержится в том же образцовом порядке. Там и сям, среди цветов и зелени, разбросаны монастырские учреждения: больница внутренних болезней, просфорня, кельи, службы, аптеки. В глубине сада, среди роскошнейших цветников стоит небольшое здание; в нём — кельи, зал и учебные комнаты. Это — убежище для слепых монахинь и послушниц; здесь же они обучаются письму и чтению и по особо сделанному для них Псалтирю отправляют часы на богослужении.

Ещё ниже, по спуску горы, также обсаженной деревьями, между которыми проложены каменные тротуары, находятся хозяйственные постройки монастыря…»

Но всё это длилось недолго. Началась Первая мировая, а затем — и революция.

«Дело шьют…»

Весной 1919 года, с приходом к власти большевиков, всё монастырское имущество было национализировано. Под видом трудовой артели обитель смогла просуществовать ещё несколько лет. В феврале 1923 года игумения София была отстранена «обновленцами» от управления обителью и поселилась в пригороде Киева Ирпене с несколькими инокинями.

Вскоре начались аресты и преследования. В 1924 году игумению Софию арестовали и задержали на 6 недель. Второй арест последовал в 1928 году и продолжался 7 недель. Матушку приговорили к высылке на восток, но из-за болезни её не сослали.

В октябре 1931 года, накануне праздника Покрова Пресвятой Богородицы, игумения София была арестована в третий раз.

Матушку допросили 3 июля 1932 года. Она дала следующие показания:

«Я до революции была 17 лет настоятельницей монастыря. У меня был большой круг знакомых, главным образом, из духовных лиц. Меня посещали как местные знакомые, также и приезжие из иных округов и губерний.

В 1923 году я переехала из Покровского монастыря на жительство в Ирпень. Во время существования соввласти я была три раза арестована органами ГПУ. После второго ареста, когда меня освободили, я выехала в Полтавский уезд. Это было в 1928 году. Жила я там у одной вдовы, фамилии не припомню. В 1930 году я возвратилась обратно в Ирпень, жила на Толстовской ул. № 10, незарегистрированной. Не зарегистрировалась я потому, что избегала общественности. Ко мне приходили в Ирпень знакомые и верующие, даже не знакомые мне, из Киева, приезжали из районов, из Гомеля, из Луганска и иных местностей. Приезжали обычно за советами религиозного содержания.

Разговоров на политические темы я старалась избегать, потому что я считаю, что служителям культа не следует заниматься политикой. На коммунистическое течение я смотрю как на течение антихристианское, которое враждебно христианским идеям, и, на мой взгляд, все служители культа и верующие истинно христиане должны проводить в жизнь идеи христианства, в противоположность идеям коммунизма, и ни в коем случае не должны соглашаться с теми мероприятиями, которые проводит соввласть, главным образом, по отношению к религии.

Больше показать я ничего не могу. Протокол, записанный с моих слов верно, мне прочитан, в чём и расписываюсь. София Евгеньевна Гринёва» (ЦГАООУ, Киев, Ф. 263, Оп. 1, Д. 460).

В конце июля было составлено обвинительное заключение по делу игумении Софии, в котором говорилось: «В процессе следствия по делу ликвидированной в г. Киеве в 1931 году контрреволюционной организации церковников мы установили, что проживающая в предместье г. Киева — Ирпене — бывшая игумения, настоятельница Киевского Покровского женского монастыря Гринёва София, скрывавшаяся по подложным документам под фамилией Щегловой Марии, имеет нелегальный монастырь с институтом монахинь и послушниц, которых она использует для систематического проведения к-р агитации среди населения.

В процессе разработки деятельности Гринёвой Софии нами установлено, что она имела тесную связь со священником Дмитрием Ивановым — руководителем Киевского филиала Всесоюзной контрреволюционной организации церковников, который непосредственно руководил её к-р работой. В целях зашифровки своей работы Гринёва выехала в предместье г. Киева — Ирпень, где в 1928 году основала нелегальный монастырь, в котором она скрывалась от соввласти…

…На основании изложенного, учитывая социальную опасность дальнейшего пребывания Гринёвой Софии на территории УССР, постановил:

Следственное дело № 533 по обвинению гр. Гринёвой Софии Евгеньевны, 1873 г. рожд., по соц. происхождению дворянки, бывш. игуменьи и настоятельницы женского Покровского монастыря в гор. Киеве, в совершении преступлений, предусмотренных ст. 54/11 УК УССР, направить в Особ. Совещание при Коллегии ГПУ УССР с ходатайством о применении к гр. Гринёвой админвысылки в Казахстан сроком на три года».

3 октября 1932 года Особое Совещание при Коллегии ГПУ УССР, заслушав дело Гринёвой С.Е., приняло своё решение, отличающееся от предложенного ранее следствием. В выписке из протокола Особого Совещания говорилось: «Гринёву Софью Евгеньевну из-под стражи освободить, лишив права проживания в 12 п. п. сроком на три года, считая срок с 14/Х-31 г. Дело сдать в архив».

***

Почему игумении Софии смягчили наказание — неизвестно. Однако для слабого здоровья матушки, подорванного почти годичным заключением в Допре, и эта вольная высылка в голодные 30-е годы была тяжёлым испытанием.

Матушка уехала в Путивль. Уже 2 августа 1933 года она обратилась к Прокурору Верховного Суда со следующим заявлением:

«3-го апреля сего года я обращалась к вам с покорнейшей просьбой разрешить мне возвратиться на моё прежнее место жительства, и вот уже прошло четыре месяца, а я не получаю никакого ответа.

Поэтому обращаюсь к вам вторично с усиленной просьбой о том же.

Обратите ваше милостивое внимание на больную старуху, не имеющую никаких средств для жизни в совершенно незнакомом городке, и разрешите мне, больной и слабой, возвратиться на прежнее место, поближе к моим родственникам. Доживаю последние дни моей жизни. София Евгеньевна Гринёва».

Эту просьбу не удовлетворили. Матушка, чувствуя всё больший упадок сил, в конце августа обратилась к Генеральному Прокурору Республики. Она испрашивала разрешение раньше положенного трёхлетнего срока возвратиться в Ирпень, а если это невозможно, то позволить проживать ей в Конотопе.

Не дождавшись ответа, матушка выехала из Путивля и в начале сентября вновь обратилась к тому же Прокурору с просьбой изменить постановление Киевского ГПУ о вольном её выселении. Не зная, найдёт ли она где-нибудь себе новое пристанище, игумения София указала адрес Елены Дмитриевны Бабенко для сообщения о результатах пересмотра своего дела.

Последние годы жизни на 101-м километре

Однако ей отказали, и последние дни жизни матушки Софии протекли неподалёку от Покровского храма села Покров Московской области. В Москве проживали многие знакомые игуменёи Софии. Но «неблагонадёжным» гражданам запрещалось поселяться в радиусе 100 км от столицы. Село Покров как раз и располагалось на так называемом 101-м километре от города.

Недалеко от храма находился деревянный домик, в котором жила игуменёия София. Рядом с домом раскинулся красивый ельник, и матушка, страдавшая приступами бронхиальной астмы, часто приходила сюда подышать целебным воздухом. Нежной любовью и трогательной заботой её окружали преданные сёстры — Пелагея (Белецкая) и Мария (Зинина), не разлучавшиеся с матушкой ещё с обители «Отрада и Утешение».

Домик монахинь был самым почитаемым среди односельчан. В это тихое, окружённое лесами село, по словам старожилов, приезжали некогда славные, а в то время презираемые и гонимые так называемые «бывшие». Одной из них была внучатая племянница знаменитого композитора Надежда Витальевна Чайковская.

В 1934 году епископ Глуховский Дамаскин (Цедрик, ныне канонизирован как священномученик), постриг в схиму игумению Софию, организовавшую, с благословения Владыки, после разгрома монастыря, в Ирпене на дому тайный женский монашеский скит.

«С любовию, ваша Бабушка…»

Елена Юрьевна Концевич вспоминает о своей встрече в Париже в середине 30-х годов с родной сестрой матушки Софии:

«Глубокой осенью 1918 года мне пришлось навсегда покинуть пределы Родины и очутиться в Западной Европе.

Прошло 17 лет. Я была замужем, и мы жили в Париже. В церкви на улице Дарю муж мой встретил сестру м. Софии Марию Евгеньевну Попову. Узнала его она, т.к. жила в Харькове, где неоднократно видела моего мужа в начале войны в студенческой форме, прислуживавшим в церкви праведному Харьковскому протоиерею отцу Николаю Загоровскому. С М.Е.Поповой у нас завязались дружеские отношения. Мария Евгеньевна вручила мне тетрадь с записью о детстве и юности игумении Софии. О её монашеской жизни Мария Евгеньевна ничего не могла сказать, т.к. в этой области она не разбиралась. Она послала Матушке в Россию мой адрес, и я получила от неё следующее письмо:

«Дорогая, далёкая Леночка!

Что это за неожиданность такая? Откуда принёсся ко мне этот краткий звук о тебе? Каким образом после стольких лет молчанья и разлуки, похожей на смерть, опять встал передо мной твой милый образ, туманный абрис которого я ловлю и ищу через разделяющую нас даль?

Вспоминается прошлое в связи с твоими тётей и дядей (Е. и С. Нилус). Воскресают в памяти знакомые картины и лица… Звучат давно замолкшие голоса… Леночка! Деточка! А ты жива и встретилась с моей сестрой и с её горем, которое она день и ночь носит в своём сердце. Я слышу от сестры, что кто-то из вас узнал её, подошёл и сразу протянул ей руку своей помощи… Спешу сказать тебе несколько слов по этому поводу: я бесконечно рада вашей встрече и благодарю за неё Господа! И я прошу тебя и твоего друга: поддержите Манюшу нравственно, согрейте её сердце вашим участием! Я прошу вас об этом во Имя всего Святого… Теперь в глазах моих посветлело при взгляде на Запад, при думах о родной мне душе… Какими-то счастливыми судьбами вы подошли к ней. Я вас знаю… Я вам верю… я на вас надеюсь. Помощью и милостью Божиею вы утешите мою дорогую страдалицу скорбящую…

Усердно и сердечно вам кланяюсь, желаю всего самого прекрасного. Будьте здоровы и счастливы. Храни вас благодать Божия. С любовию, ваша Бабушка».

Мы побоялись ответить Матушке Софии. Она вскоре умерла».

***

Игумения София мирно скончалась в апреле 1941 года. Через некоторое время её родная сестра получила из России письмо И.А. Григорьевой, в котором говорилось:

«Многоуважаемая Мария Евгеньевна! Пишет вам одна из дочерей вашей сестры Софьи Евгеньевны. Она поручила мне ещё года два тому назад в случае её смерти известить вас об этом. И вот этот страшный момент наступил! Наша ненаглядная София Евгеньевна скончалась 4-го апреля нового стиля в 1 час 25 мин. дня. Последние три года она страдала мучительной болезнью. У неё была бронхиальная астма, которая вначале выражалась лёгкими припадками, затем они стали учащаться, прибавилось ещё и заболевание сердца. Несмотря на то, что она неоднократно обращалась к лучшим московским врачам и аккуратно исполняла их советы, болезнь нисколько не уступала лечению…

Смерть её наступила неожиданно, несмотря на то, что ожидать это горькое событие можно было каждый день. С утра она чувствовала себя не хуже обычного. Она попросила одну из любимых ею книжек и, отправив бывших при ней детей, осталась одна… Из соседней комнаты было слышно, как она переворачивала страницы книжки, и вдруг она закашлялась. Ей стало трудно дышать… Это продолжалось три часа… Дыхание становилось всё труднее, всё реже, глаза были ясные, всё понимающие, они смотрели на иконы, потом она перевела их в другой угол на любимый образ, потом быстро и крепко закрыла их, и больше эти дорогие, ясные глазки уже не открывались…»

***

Матушка София не дожила полгода до возобновления деятельности Киево-Покровского женского монастыря, вновь открывшегося в октябре 1941 года.

В августе 1989 года она была посмертно реабилитирована. Благодаря труду Е. Концевич, изданного в Америке, имя матушки стало известно миру.

В 1981 году схиигумения София (Гринёва) была причислена к лику святых новомучеников и исповедников Российских, прославленных Русской Православной Церковью Заграницей.

А 25 августа 2012 года решением Священного Синода Украинской Православной Церкви схиигумения София была причислена к лику местночтимых святых исповедников Киевской епархии.

Чин прославления возглавил Митрополит Киевский и всея Украины Владимир.

Использованные источники:

1. Концевич Е. Схиигуменья София Настоятельница Покровского Монастыря в Киеве. — Форэствиль, Калифорния: Свято-Ильинское издание, 1976.
2. Нилус С. Полное собрание сочинений в пяти томах. — Москва: «Сибирская Благозвонница, Город», 2009. — Том 4. – «На берегу Божьей реки. Записки православного». Часть I. 1910 год.
3. Центральный государственный исторический архив Украины (ЦГИА Украины). — Киев. — Ф.179.
4. Центральный государственный архив общественных объединений Украины. — Киев. — Ф.263.

ТАКЖЕ ЧИТАЙТЕ:

• «Как это так, запросто говорить с Богородицей?» — епископ Иона о первом впечатлении от жития прп.Ионы Киевского
• Игумения Арсения (Воспянская): «Вся наша жизнь и есть жизнь духовная»

Память этих святых особенно близка сёстрам нашей обители. Это отражено и в алтарных росписях монастырского храма, где изображены священномученики — Патриарх Тихон, митрополит Киевский Владимир и митрополит Крутицкий Пётр. А в диаконнике — священномученик Николай Тохтуев.

Протодиакон Николай Тохтуев принял священный сан в 1922 году, в самый разгар войны, которую молодое советское государство вело против Церкви. Гонения не обошли его стороной: по ложному обвинению он был арестован и отправлен в ссылку. Отбыв срок, протодиакон служил в храме святых бессребреников Космы и Дамиана в подмосковном посёлке Болшево.

Накануне Пасхи — в Великую пятницу 1940 года — его вызвали в районное отделение НКВД в городе Мытищи. Пригрозив, что загонит его на восемь лет в лагерь, следователь предложил отцу Николаю дать подписку о сотрудничестве с органами НКВД для выявления так называемых «антисоветски настроенных лиц». Протодиакон согласился, и следователь велел ему снова явиться в НКВД на следующий день после праздника. Можно только представить себе, какова могла быть та Пасха для отца Николая с уже подписанной им «квитанцией» на получение тридцати сребреников от гонителей Христовых…

После Пасхи он собрал вещи, которые могли понадобиться ему в тюрьме, и принёс заявление начальнику районного НКВД. «Товарищ начальник, — писал он, — я отказываюсь от своей подписки и давал её лишь потому, чтобы мне была возможность встретить Пасху и проститься с семьёй. По моим религиозным убеждениям и по сану я не могу быть предателем даже самого злейшего моего врага…»

Начальник предложил ещё подумать и отпустил отца Николая домой. Но тот остался твёрд в своём решении пострадать за Христа и написал новое заявление властям с пространным объяснением своей позиции, которое можно с полным основанием назвать исповеданием веры:

«Гражданин начальник! Разрешите мне объясниться с Вами письменно: я говорить много не умею по своей необразованности. Что Вы от меня требуете, то я сделать не могу. Это моё последнее и окончательное решение. Большинство из нас идёт на такое дело, чтобы спасти себя, а ближнего своего погубить, мне же такая жизнь не нужна. Я хочу быть чистым пред Богом и людьми, ибо когда совесть чиста, то человек бывает спокойный, а когда нечиста, то он не может нигде найти себе покоя, а совесть у каждого человека есть, только она грязными делами заглушается, а потому я не могу быть таким, каким Вы бы хотели…

Хотя я и семейный человек, но ради того, чтобы быть чистым пред Богом, я оставляю семью ради Него… Разве не трудно мне оставить… семью в восемь человек и ни одного трудоспособного? Но меня подкрепляет и ободряет дух мой Тот, ради Которого я пойду страдать, и я уверен в том, что Он меня до последнего моего вздоха не оставит, если я Ему буду верен, а отчёт мы все должны дать, как жили мы на земле…

Так я и хочу очиститься страданиями, которые будут от вас возложены на меня, и я их приму с любовью. Потому что я знаю, что заслужил их.

Вы нас считаете врагами, потому что мы веруем в Бога, а мы считаем вас врагами за то, что вы не верите в Бога. Но если рассмотреть глубже и по-христиански, то вы нам не враги, а спасители наши — вы загоняете нас в Царство Небесное, а мы того понять не хотим, мы, как упорные быки, увильнуть хотим от страданий: ведь Бог же дал нам такую власть, чтобы она очищала нас, ведь мы, как говорится, заелись… Разве так Христос заповедовал нам жить? Да нет, и сто раз нет, и поэтому нужно стегать нас, и пуще стегать, чтобы мы опомнились. Если мы сами не можем… то Бог так устроил, что вы насильно нас тащите в Царство славы, и поэтому нужно вас только благодарить».

5 июля 1940 года протодиакон Николай был арестован. 2 сентября того же года особое совещание при НКВД СССР приговорило его к восьми годам лишения свободы. Протодиакон Николай скончался в заключении 17 мая 1943 года, за несколько дней до своего сорокалетия.

Материал журнал «Фома».

Более полное житие смч. Николая Тохтуева.