Преподобные отцы Тихоне и Георгие, молите Бога о нас!

Предлагаем вам их жития, написанные преподобным Паисием.

Паисий Святогорец: Житие преподобного Хаджи-Георгия

Житие преподобного Тихона Русского
Составлено его учеником, преподобным Паисием Святогорцем

Отец Тихон родился в России, в деревне Новая Михайловка, в 1884 году. Родители его, Павел и Елена, были людьми благочестивыми, а потому, естественно, и сын их, которого в миру звали Тимофеем, унаследовал их благоговение и любовь к Богу и с самого детства восхотел посвятить себя Ему.

Родители видели у своего чада великую ревность о Господе, но не решались дать ему благословение идти в монастырь, потому что он был крепок телом и имел живой характер. Они хотели, чтобы Тимофей повзрослел и умом, а затем уже решал, что ему делать. Тем не менее они благословили его на паломничество по монастырям на протяжении трех лет – с семнадцати до двадцати лет. Тогда он совершил длительное паломничество по обителям России и побывал приблизительно в двухстах монастырях. При их посещении он, несмотря на усталость от пути, не принимал тех услуг, которые оказывали странникам, с тем чтобы и самому иметь возможность подвизаться, и других не отягощать.

Однако как-то раз, оказавшись в одном селении, он сильно ослабел от голода, потому что в той местности ели только ржаной хлеб. Так как Тимофей не ел ничего, кроме хлеба, а ржаной хлеб имел неприятный запах и был похож на глину,  юноша не мог его есть и совершенно выбился из сил. Тогда он пошел к пекарю, к которому и до этого уже ходил, с тем чтобы еще раз попросить у него белого хлеба, потому что думал, что тот у себя должен был иметь хороший хлеб. Однако пекарь, еще издали заметив Тимофея, прогнал его.

Огорченный и обессилевший юноша нашел укромное место и со всей своей детской простотой взмолился: «Пресвятая Богородице, помоги мне, потому что я умру на дороге раньше, чем стану монахом. Не могу я есть этот хлеб». Не успел он закончить молитву, как внезапно является ему некая Дева со светлым лицом, дает ему булку белого хлеба и тут же исчезает! Тимофей растерялся. Он ничего не мог понять. В голове у него проносились различные догадки. Одна из них – может быть, дочь пекаря услышала его, пожалела и уговорила своего отца дать ему немного хорошего хлеба. Тогда юноша опять встал и пошел, чтобы поблагодарить его. Однако пекарь подумал, что Тимофей издевается над ним, и, разгневавшись, накинулся на него с руганью: «Иди прочь отсюда! Нет у меня ни жены, ни дочери!» После этого, поев благословенного хлеба и укрепившись также духовно, Тимофей продолжил свое паломничество по монастырям. Однако то необъяснимое событие не выходило у него из головы. Он оставался в недоумении еще долгое время, пока один монах не дал ему книгу с русскими чудотворными иконами Божией Матери, в которой он увидел икону пресвятой Богородицы «Кремлевская». Сердце у него затрепетало от благоговения, а глаза наполнились слезами благодарности. Он воскликнул: «Вот эта Дева дала мне белого хлеба!» С тех пор он еще ближе стал ощущать присутствие Пресвятой Богородицы так же, как ребенок чувствует присутствие своей матери.

Посетив монастыри своей Родины, он совершил паломничество на святую гору Синай, где прожил два месяца, а оттуда отправился в Святую Землю, где некоторое время подвизался в пустыне за рекой Иордан. Хотя пребывание на Святой Земле и способствовало укреплению его подвижнического настроения, он не обрел там покоя от суетного мирского духа нашего времени, разрушившего, к сожалению, своей так называемой цивилизацией даже святые пустыннические места, которые должны умиротворять и освящать души. Поэтому он был вынужден уйти оттуда на Святую Гору.

Но тут на него напал искуситель (диавол), узревший на основании своего многовекового опыта, что этот благочестивый юноша много преуспеет в духовной жизни и многим душам поможет спастись. Он попытался сбить его с выбранного пути. Когда тот вернулся из заиорданской пустыни в Иерусалим, чтобы в последний раз поклониться Святому Гробу и попрощаться со своими знакомыми, лукавый воспользовался как своим орудием двумя женщинами, не имевшими страха Божия. Они были землячками Тимофея и пригласили его к себе в дом якобы для того, чтобы передать ему записки с именами для поминовения на Святой Горе. Доверчивый юноша, имея одни лишь чистые помыслы, поверил этому и пошел с ними. Они же, замкнув за ним дверь, тут же подступили к нему с нечистыми намерениями. Он растерялся, покраснел, оттолкнул их, затем распахнул дверь и выскользнул из их «ястребиных когтей», как новый Иосиф, сохранив свою непорочность.

После этого он пришел на Святую Гору и, подобно невинному цветку, возрос в саду Божией Матери, преуспел и начал благоухать своими добродетелями, как мы увидим это позже.

Его первой обителью стал скит Буразери, где он прожил пять лет. Однако, не найдя здесь покоя из-за множества русских паломников, он взял благословение и перешел на Карулю, где подвизался на протяжении пятнадцати лет. Все время своего пребывания на Каруле он провел в суровых подвигах. Его рукоделием были большие и малые поклоны в соединении с молитвой Иисусовой и чтением. Книги он брал на время в монастырях, из которых получал также благословение – сухари от «избытков укрух». В благодарность за это он совершал дополнительно определенное число молитв по четкам. Таким образом он усердно подвизался, чтобы и внутренне стать Ангелом, а не только внешне иметь ангельский образ.

После Карули он перешел на мыс Капсалы (выше Калиагры), в келлию, принадлежавшую монастырю Ставроникита, и принял на себя заботу об одном старце. Когда этот старец умер, он, взяв у него заранее благословение, остался жить в его каливе. С тех пор он не только не ослабил своих духовных подвигов, но еще больше их усилил, за что и получил обилие благодати Божией, подвизаясь с ревностью и великим смирением.

Божественная благодать явила его людям, и многочисленные страждущие начали стекаться к нему за советом и утешением. Некоторые просили его принять священный сан, чтобы он мог еще больше помогать людям, через Таинство исповеди подавая им оставление грехов. Он и сам постепенно убедился, что действительно существует такая необходимость помогать людям, и согласился принять рукоположение.

Однако в его келлии не было храма, хотя он теперь был необходим. Не было у него также денег, но было великое упование на Господа. Итак, он помолился и пошел в Карею, веря, что Бог пошлет ему деньги, необходимые для строительства храма. Не успел еще отец Тихон дойти до Карей, как издали его заметил дикей русского скита пророка Илии и подозвал к себе. Когда он подошел ближе, тот говорит ему: «Один добрый христианин из Америки прислал мне немного долларов, чтобы я отдал их на строительство храма тому, у кого его нет. У тебя нет храма, поэтому возьми эти деньги себе».

Старец заплакал от волнения и благодарности Богу, поблагодарил также дикея и сказал: «Господь да помилует его», то есть человека Божия, который послал ему это благословение. Благий Господь, как Сердцеведец, позаботился о Своем храме еще прежде, чем старец попросил Его об этом, чтобы тогда, когда он будет просить деньги, они уже были готовы. Бог услышал его, потому что и старец с детства слушался Его и соблюдал заповеди Божии, получая за это небесные благословения.

Затем он нашел двух монахов-строителей, чтобы они, трудясь, в то же время творили молитву. Когда храм был закончен, он освятил его в честь Честного Креста, так как особо почитал его, а также с той целью, чтобы естественным образом избегать храмовых празднеств, потому что в день Воздвижения Честного и Животворящего Креста Господня положен пост, и день этот печальный. Старец не любил престольных праздников, потому что они нарушают безмолвие и отвлекают. Но при этом по своему безмолвническому крестовоскресному уставу духовно он имел праздник каждый день, строго подвизаясь и почти совсем не имея человеческого утешения в ущелье Калиагры, откуда созерцал небо и где переживал райские радости вместе с Ангелами и святыми. Когда кто-либо спрашивал его: «Ты здесь в пустыне живешь один?» – старец отвечал: «Нет, я живу вместе с Ангелами и Архангелами, со всеми святыми, с Божией Матерью и Христом».

Действительно, он постоянно чувствовал присутствие святых и помощь своего Ангела-хранителя. Однажды я пришел к нему и обнаружил, что, поднимаясь по ступенькам, он упал навзничь и застрял в дверях, так как на нем было много одежды. Я с трудом его поднял. Когда после этого я его спросил: «Что бы ты делал сам, старче, если бы меня здесь не оказалось?» – он с удивлением посмотрел на меня и уверенно ответил: «Мой Ангел-хранитель поднял бы меня».

Хотя он жил в пустынном месте один и в келлии у него почти ничего не было, он ничего и не желал иметь, чтобы внутри него пребывал Христос, потому что, где Христос, там рай, и для отца Тихона удел Божией Матери был земным раем.

На протяжении многих лет он не выходил в мир. Однако один раз, когда в Капсале случился пожар, его вместе с другими отцами вынудили поехать в Фессалоники в качестве свидетеля. Когда старец вернулся на Святую Гору, отцы спрашивали его:

– Какими тебе показались город и люди после стольких лет, что ты не видел мира?

Старец отвечал:

– Я видел не город с людьми, но лес с каштановыми деревьями.

Старец достиг такого духовного состояния святости потому, что очень полюбил Христа, смирение и бедность. В его келлии нельзя было увидеть ни одной удобной вещи, которой мог бы пользоваться человек. То, что он имел у себя в келлии, можно было в любом количестве найти выброшенным где-нибудь в канаве. Однако, какими бы старыми ни были вещи отца Тихона, для духовных людей они имели большую ценность, потому что были освящены. Даже на какие-то его тряпки люди смотрели с благоговением и брали их с собой как благословение. Все старое и неуклюжее, что он носил на себе, не казалось безобразным, так как украшалось внутренней красотой его души. Скуфьи он шил себе сам большой мешочной иглой из кусочков рясы. Несмотря на это, они распространяли вокруг себя большую благодать, чем драгоценные митры владык (если, конечно, в сердце епископа нет «драгоценной жемчужины» – Мф.13:46).

Однажды посетитель сфотографировал старца, как он был: в скуфье в виде мешочка и в пижаме, которую набросили ему на плечи, чтобы он не мерз. И сейчас смотрящие на эту фотографию отца Тихона думают, что он носил архиерейскую мантию, хотя это всего-навсего старая пестрая пижама.

Очень по душе ему были убогие вещи. Также он любил нестяжательность, которая сделала его свободным и дала ему духовные крылья. И так, с окрыленной душой, он сурово подвизался, не чувствуя телесного труда, как ребенок не ощущает усталости, когда исполняет волю своего отца, но, наоборот, чувствует любовь и нежность отца, которые, конечно, даже мысленно невозможно сравнить с Божественным благодатным утешением.

Как я уже сказал, его рукоделием были духовные подвиги: пост, бдение, молитва, поклоны и так далее, и не только за самого себя, но и за всех (живых и усопших). Когда он уже состарился и не мог подниматься после земного поклона, то привязал высоко толстую веревку и держался за нее, чтобы вставать. Таким образом, он и в старости продолжал делать поклоны, с благоговением поклоняясь Богу. Он соблюдал это правило до тех пор, пока не слег в кровать, после чего, отдохнув двадцать дней, перешел в истинную и Вечную Жизнь, где со Христом отдыхает уже вечно. До самой старости он постоянно соблюдал то же правило сухоядения, какое имел в молодости. Приготовление пищи он считал пустой тратой времени: хорошо приготовленная еда не соответствует монашеской жизни. Естественно, что после стольких подвигов и при таком его духовном устроении хорошая пища не вызывала у него никаких чувств, ибо в нем обитал Христос, Который услаждал его и питал райской пищей.

Во время своих бесед он всегда говорил о сладком рае, и из его глаз текли слезы умиления. Когда мирские люди спрашивали его о чем-либо, его сердце не отвлекалось на суетное.

То малое, что необходимо было ему для поддержания своего существования, он получал от своего небольшого рукоделия: каждый год он писал по одной Плащанице и получал за это пятьсот или шестьсот драхм (старец научился иконописи, живя в русском Белозерском скиту). На эти деньги он жил целый год.

Как я уже сказал, вкушал он мало и был очень неприхотливым в пище: одну смокву он разрезал на две части и съедал за два раза. Он говорил мне: «Ох-ох-ох, дитя мое, она слишком большая для меня!» – тогда как мне для насыщения нужно было съесть килограмм таких смокв.

Каждое Рождество старец покупал себе одну селедку, чтобы все радостные дни святок проводить с разрешением на рыбу. Однако скелет от нее он не выбрасывал, а подвешивал на бечевке. Когда приходил Господский или Богородичный праздник и разрешалась рыба, он кипятил в пустой консервной банке немного воды, два или три раза окунал скелет селедки в воду, чтобы вода начала немного пахнуть, и затем бросал в нее немного риса. Так он соблюдал разрешение на рыбу и осуждал себя за то, что в пустыне даже рыбный суп ест! Скелет он затем опять подвешивал на гвоздь до следующего праздника, вываривал, пока тот не становился белым, и только тогда выбрасывал.

Когда он замечал, что люди относятся к нему с благоговением, огорчался и говорил им: «Я не подвижник, а лжеподвижник».

Только под конец своей жизни он согласился на небольшой уход со стороны тех, кто его особо любил, так как не хотел доставлять им огорчения.

Когда кто-либо жертвовал ему что-нибудь съестное, он держал это у себя, а затем отсылал старцам в Капсалу. Если ему присылали деньги, он отдавал их одному благочестивому бакалейщику, чтобы тот покупал хлеб и раздавал его бедным.

Однажды кто-то прислал ему из Америки денежный перевод. Когда старец забирал его на почте, это заметил один мирянин и, будучи побежден помыслом сребролюбия, ночью пришел в келлию старца, чтобы ограбить его, надеясь найти у него еще и другие деньги. Вор не знал, что даже то, что старец тогда получил, он тотчас же отдал господину Федору, чтобы тот купил хлеба для бедных. Помучив старца, – сдавив ему горло веревкой, – он убедился, что у него действительно нет денег, и собрался уходить. Тогда отец Тихон говорит ему вдогонку: «Бог да простит тебя, дитя мое».

Этот злодей затем пошел к другому старцу с той же целью, однако там был схвачен полицией и сам рассказал, что был также у отца Тихона. Полицейский послал жандарма и попросил старца прийти на допрос, потому что вор должен был предстать перед судом. Старец огорчился и говорит жандарму: «Дитя мое, я простил вора от всего сердца».

Однако тот не придал словам старца ни малейшего значения, так как выполнял приказ, и принуждал его идти вместе с ним: «Давай быстро, старец! Здесь тебе нет ни «прости», ни «благослови»!»

В конце концов начальник пожалел старца и разрешил ему вернуться из Иериссоса к себе в келлию, потому что он плакал, как малое дитя, думая, что случившееся с ним станет причиной наказания для грабителя.

Когда он вспоминал об этом случае, то не мог своим умом понять происшедшее и говорил мне: «Ох-ох-ох, дитя мое, у этих мирских другой устав! Нет у них ни «благослови», ни «Бог да простит»!»

Сам же старец всегда употреблял слово «благослови» во всех его монашеских значениях, смиренно испрашивая благословения от других, чтобы затем и самому преподать благословение с пожеланием: «Бог да благословит тебя».

После обычного приветствия он заводил посетителей в храм, и они вместе пели «Спаси, Господи, люди Твоя…» и «Достойно есть…» Если была хорошая погода, выходили на улицу, под маслину, и он присаживался с гостями минут на пять. Затем с радостным видом вставал и говорил на ломаном греческом языке: «Я сейчас … угощение».

Он набирал воды из цистерны и наполнял ею кружку посетителя, затем также наполнял свою жестянку (консервную банку, которую он использовал также в качестве чайничка). Потом находил какой-нибудь лукум, иногда засохший, а иногда изъеденный муравьями, который, будучи благословением отца Тихона, не вызывал никакого отвращения. Приготовив все, старец осенял себя крестным знамением, брал воду и говорил: «Сначала я, благословите!» – и ждал, пока посетитель скажет ему: «Господь да благословит тебя», – иначе же не пил воды. После этого и сам преподавал благословение. Благословение от других он считал необходимостью, причем не только от священников или монахов, но также и от мирян, молодых и старых.

После угощения он ждал, не обратятся ли к нему посетители со своими вопросами. Если же видел, что перед ним человек праздный, который пришел только для того, чтобы как-то провести свое время, говорил ему: «Дитя мое, в ад пойдут и ленивые, а не только грешные».

Если же тот оставался и не уходил, старец оставлял его, заходил в храм и начинал молиться, и посетителю в результате приходилось уходить. Когда опять кто-нибудь хотел воспользоваться простотой старца для той или иной своей цели, отец Тихон с помощью Божественного просвещения узнавал это и говорил ему: «Дитя мое, я не знаю по-гречески. Пойди к какому-нибудь греку. Он тебя поймет хорошо».

Конечно, он никогда не жалел сил и времени, если видел у людей духовный интерес. Устами преподавая советы, сердцем и умом он молился. Молитва его была самодейственная, сердечная. Люди, которые приближались к нему, чувствовали это, потому что уходили укрепленными. И старец благословлял их, пока они не исчезали из вида.

Однажды его посетил отец Агафангел Иверит, будучи тогда еще диаконом. Когда он уходил, на дворе стояла тьма, так как еще не рассвело. Отец Тихон предвидел опасность, которая подстерегала диакона, и в этот раз даже поднялся на ограду своей хибарки, непрестанно его благословляя. Дойдя до косогора, диакон увидел, что старец все еще его благословляет. Он пожалел его и крикнул, чтобы тот не утомлял себя и шел в свою келлию. Однако тот невозмутимо, с поднятыми руками, подобно Моисею, продолжал молиться и благословлять. Тем временем, беспечно шествуя по своему пути, диакон внезапно попал в засаду охотников, которые выжидали кабанов. Один охотник выстрелил, но молитвы старца спасли диакона от смерти, а охотника от тюрьмы. Поэтому старец всегда говорил мне: «Дитя мое, никогда не приходи ко мне ночью, потому что ночью ходят звери, а охотники выжидают их в засадах…»

Также другому монаху, который помогал ему как певчий, он говорил, чтобы тот приходил на Божественную литургию утром, с рассветом. Во время же литургии он просил его оставаться в небольшом коридоре за пределами храма и там петь «Господи, помилуй»: он хотел чувствовать себя в полном одиночестве и быть свободным в молитве. Когда начиналась Херувимская песнь, отец Тихон был восхищаем благодатью на 20–30 минут, так что певец должен был много раз повторять Херувимскую до тех пор, пока не услышит его шаги на Великом Входе. Когда я после этого спрашивал его: «Что ты видишь, старче?» – он мне отвечал: «Херувимы и Серафимы славословят Бога».

Также он говорил: «Меня через полчаса опускает мой Ангел-хранитель, и тогда я продолжаю Божественную литургию».

Некогда его посетил отец Феоклит Дионисиат. Так как двери у отца Тихона были закрыты, а из храма доносилось умилительное пение, он не захотел беспокоить никого стуком в дверь и решил подождать, пока закончат службу, думая, что поют уже запричастный стих. Вскоре, открыв дверь, к нему вышел отец Тихон. Когда отец Феоклит вошел внутрь, то не нашел там никого. Тогда он понял, что это было ангельское пение.

Когда отец Тихон состарился и немощи все более давали себя знать, совершать Божественную литургию приходили отец Максим и отец Агафангел из Иверского монастыря, находящегося рядом. Они оставляли ему также Святые Дары, потому что он причащался каждый день. Благодаря своей благочестивой жизни он был всегда к этому готов.

Для отца Тихона почти каждый день года был пасхальным, и он всегда жил пасхальной радостью. Постоянно из его уст было слышно: «Слава Тебе, Боже, слава Тебе, Боже». Он и всем советовал: «Будем говорить «Слава Тебе, Боже» не только тогда, когда нам хорошо, но и тогда, когда к нам приходят испытания, ибо Господь попускает их как лекарство для души».

Старец очень скорбел о душах, страдавших от безбожной власти в России. Он говорил мне со слезами на глазах: «Дитя мое, Россия еще несет епитимью от Бога, но все переживет».

О себе старец совсем не заботился. Он также ничего не боялся, потому что имел великий страх Божий (был как бы связан им) и благоговение. Поскольку он подвизался с великим смирением, то не подвергался также опасности духовного падения. Следовательно, как ему можно было чего-либо бояться и что могло его устрашить? Демоны ли, которые трепещут при виде смиренного человека, или смерть, о которой он постоянно думал и к которой с радостью готовился? Он даже вырыл себе могилу, чтобы она была уже готовой, а также поставил крест, который тоже сделал сам, и написал на нем, прозревая время своей кончины, следующее: «Грешный Тихон, иеромонах, 60 лет на Святой Горе. Слава Тебе, Боже».

Всегда со «Слава Тебе, Боже» старец начинал любое дело и «Славой» заканчивал. Уже примирившись с Богом, он больше говорил «Слава Тебе, Боже», чем «Господи Иисусе Христе, помилуй мя». Он жил, как мы видели, в Божественном горнем мире, принимая участие в небесном славословии вместе с Ангелами во время Божественной литургии.

Так как в сердце у него возгорелся пламень Божественной любви, его, как я уже говорил, не волновали суетные вещи. Келлия у него была маленькой. В ней был один столик, на котором стояли иконы, а также неугасимая лампада и кадильница. Рядом висела его схима и потертая ряса. С другой стороны стены висело Распятие, а в углу лежали три доски, служившие ему кроватью, с рваным одеялом вместо матраца. Укрывался он старым стеганым одеялом с вылезшими наружу кусками ваты, которую растаскивали мыши, чтобы устилать себе норы. Сверху так называемой подушки лежало Евангелие и книга с беседами святителя Иоанна Златоуста. Пол его келлии, хотя и был дощатым, казался оштукатуренным, потому что его никогда не подметали. Грязь, попадавшая снаружи, вместе с волосами из бороды и головы, которые падали на протяжении многих лет, образовала настоящую штукатурку.

Отец Тихон придавал значение не очищению келлии, но очищению своей души, поэтому и сподобился стать сосудом благодати Божией. Он постоянно омывал свою душу слезами и пользовался толстыми полотенцами, потому что обычных ему уже не хватало. Старец достиг высокого духовного состояния. Его душа стала очень чувствительной, но поскольку его ум постоянно пребывал в Боге, он приобрел телесную бесчувственность, и поэтому не испытывал ни малейшего беспокойства ни от мух, ни от комаров, ни от вшей, которых у него были тысячи. Все его тело было искусано, а одежда покрыта красными пятнами. Помысел говорит мне, что, если бы насекомые даже шприцами сосали его кровь, он все равно этого не чувствовал бы. В келлии старца всему предоставлялась полная свобода: от насекомых до мышей.

Однажды один монах, увидев у него всюду снующих мышей, говорит ему:

– Отче, хочешь, я принесу тебе кошку?

Тот ответил:

– Нет, дитя мое, у меня уже есть кошка, в полтора раза больше обычной. Она приходит сюда, и я ее кормлю, глажу, а затем она уходит в свою каливу внизу ложбины и там безмолвствует.

Это была лиса, постоянно посещавшая старца, как добрая соседка.

У него была также дикая кабаниха, которая каждый год выводила потомство возле изгороди его садика, находясь под защитой старца. Когда отец Тихон видел охотников, проходивших в тех местах, то говорил им: «Дети мои, здесь нет больших свиней. Уходите».

Охотники думали, что нет диких кабанов, и уходили.

Святой старец, как заботливый отец, людям давал пищу духовную, а диких зверей кормил тем немногим, что имел. Но еще больше насыщал их своей обильной любовью, а мелким насекомым позволял питаться своей кровью.

Старец был крепкого телосложения, однако от многих подвигов постепенно истощился. Когда кто-либо спрашивал его: «Как поживаешь, старче, здоров ли?», – он отвечал: «Слава Тебе, Боже, хорошо, дитя мое. Я не болею, однако чувствую немощь».

Он очень огорчался, когда видел упитанных юношей, а особенно упитанных монахов, так как тучность несовместима с ангельским образом.

Однажды его посетил очень тучный мирянин и рассказал следующее:

– Старче, я имею телесную брань и нечистые помыслы, которые не дают мне никакого покоя.

Отец Тихон ответил ему:

– Если ты, дитя мое, послушаешься меня, то я с помощью благодати Христовой сделаю тебя Ангелом. Постоянно произноси, дитя мое, молитву: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя», а также проводи все дни на хлебе и воде, лишь в субботу и воскресенье принимая пищу с небольшим количеством постного масла. Делай также по сто пятьдесят поклонов ночью, а после этого прочитывай канон Божией Матери, одну главу из Евангелия и житие святого на этот день.

Через шесть месяцев, когда мирянин опять посетил старца, тот не смог его узнать, потому что он полностью избавился от лишнего веса и с легкостью проходил через узкие двери его храма. Старец спросил его:

– Как сейчас твои дела, дитя мое?

Тот ему ответил:

– Сейчас я действительно чувствую себя, как Ангел, потому что меня не беспокоят ни плоть, ни нечистые помыслы. После того как я похудел, мне стало очень легко.

Такими практическими советами он наставлял людей, искавших его помощи. Кроме приобретенного опыта, он, благодаря своим суровым аскетическим подвигам, получил также Божественное просвещение. После наставлений следовали молитвы, силу которых очень чувствовали его посетители.

Он почти никогда не снимал своей епитрахили, так как часто случалось, что, поднимая ее с одного человека, он тут же простирал ее над другим, снимая с людей их грехи и подавая им облегчение через Таинство Божественной исповеди. То, в чем ему исповедовались, он тут же забывал и, таким образом, всегда видел людей хорошими, имея о всех одни чистые помыслы, так как его сердце и ум очистились.

Однажды один игумен спросил его:

– Старче, который из братии киновии самый чистый?

Отец Тихон ему ответил:

– Отче святый, все братия чисты.

Он никогда не ранил человека, но исцелял его раны бальзамом любви Христовой. Он говорил страждущей душе: «Дитя мое, Христос тебя любит, Он простил тебя. Христос любит больше всего грешников, которые каются и живут в смирении».

Он всегда подчеркивал важность смирения и говорил о нем так: «Один смиренный человек имеет больше благодати, чем множество людей. Каждое утро Бог благословляет мир одной рукой, но, когда видит смиренного человека, благословляет его двумя руками. Да, дитя мое, тот, кто имеет больше смирения, – больше всех!»

Также о девственниках он говорил, что им следует иметь и смирение, иначе они не спасутся одним своим девством, ибо ад переполнен гордыми девственниками.

– Если кто-то превозносится тем, что он девственник, – говорил отец Тихон, – Христос скажет ему: «Так как ты не имеешь также и смирения, ступай в ад». Тогда как тому, кто был грешником, но покаялся и теперь живет смиренно, с сокрушением сердца исповедуя, что является грешником, Христос скажет: «Иди, дитя мое, сюда, в сладчайший рай».Кроме важности смирения и покаяния, он подчеркивал также важность размышлений о Божественных предметах, то есть того, чтобы ум человека постоянно пребывал в Боге. Также он говорил о необходимости изучения Священного Писания и святоотеческих творений: «Эвергетиноса», «Добротолюбия», Иоанна Златоуста, Василия Великого, Григория Богослова, Максима Исповедника, Симеона Нового Богослова, аввы Макария и аввы Исаака.

– Изучение этих трудов, – повторял старец, – и душу согревает, и ум очищает. И тогда человек начинает ревностно подвизаться, приобретая добродетели. Когда же он не подвизается, то приобретает страсти.

Однажды он спросил меня:

– Ты, дитя мое, какие книги читаешь?

Я ему ответил:

– Авву Исаака.

– Да, дитя мое, это великий святой! Ни одной мушки не убил авва Исаак.

Этими словами старец хотел подчеркнуть великую духовную чувствительность святого.

Отец Тихон старался подражать святому Исааку не только исихастским духом, но и духовным благородством своих чувств, а также тем, что не отягощал собой ни одного человека. Он говорил монахам, что они должны жить аскетической жизнью, освобождать себя от попечений, а не работать, как рабочие, и не есть, как миряне, потому что трудом монаха являются поклоны, пост, молитва, и не только о себе, но и обо всем мире, о живых и об умерших. Работать же нужно немного, чтобы иметь самое необходимое и не отягощать других. Ибо от чрезмерного труда и попечений человек забывает Бога. Старец говорил:

– Фараон давал народу израильскому много труда и еды, чтобы тот забыл Бога.

Перед духовной беседой старец имел обыкновение сначала творить молитву, призывать Духа Святого, чтобы Он просветил его. То же самое он советовал делать и другим. Он говорил: «Господь оставил нам Святого Духа, чтобы Он нас просвещал. Он является Владыкой мира. Поэтому наша Церковь всякое богослужение начинает с молитвы «Царю Небесный, Утешителю, Душе истины». Когда он говорил так о Святом Духе, лицо его изменялось, и многие благочестивые люди замечали эту перемену.

Некоторые посетители тайком фотографировали старца. Другие же испрашивали на то его благословение, и он с простотой позволял им это делать. Он немедленно вставал, шел в храм и надевал схиму. В одну руку он брал крест, а другой оправлял свою длинную бороду, собирая ее в пучок, и выглядел таким образом, как настоящий патриарх Авраам, особенно в последние годы своей жизни, когда стал полностью убеленным как внутри, так и снаружи. Приготовившись к фотографированию, он становился под маслиной, будучи в этот момент похожим на маленького ребенка. Созрев духовно, старец стал подобен малому незлобивому дитяти, каковым нас призывает уподобляться Христос.

Монахи, пользовавшиеся его духовными советами, когда он состарился, стали чаще посещать его, чтобы оказать ему какую-либо помощь. Они спрашивали его:

– Старче, может, ты хочешь, чтобы мы накололи тебе дров?

Он отвечал:

– Потерпите, если я не умру летом, тогда наколете мне дров на зиму.

В 1968 году он почувствовал приближение смерти и начал постоянно говорить о ней. Последние телесные силы оставляли его. После праздника Успения Божией Матери (15 августа) он слег и пил одну только воду, так как чувствовал внутренний жар. Однако, даже находясь в таком состоянии, он по-прежнему не хотел, чтобы кто-нибудь жил рядом с ним и препятствовал его непрестанной молитве.

Шестьдесят лет, дитя мое, я, будучи монахом, непрестанно повторял: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя».

Когда приблизилась последняя неделя его земной жизни, он попросил меня остаться с ним, потому что нам вскоре предстояло разлучиться, ибо он должен был отойти в Жизнь Вечную. Однако даже на протяжении этих десяти дней он не оставлял меня возле себя на все время, но после того, как я оказывал ему небольшую помощь, просил меня уходить в соседнюю келейку и там молиться. Конечно, у меня не было всего необходимого, чем я мог бы облегчить его положение. Но поскольку его изнуренное тело никогда не знало отдыха, то даже малейшая помощь казалась ему очень значительной.

Однажды я купил два лимона и сделал из них лимонад. Выпив немного, он освежился и с удивлением посмотрел на меня: «Ну и ну, дитя мое, эта вода очень хорошая! Где ты ее нашел? Христос да даст тебе сорок золотых венцов».

Кажется, он никогда не пил лимонада, а если и пил, то только когда был очень маленьким, и уже забыл его вкус.

Так как он неподвижно лежал в кровати, лишившись последних телесных сил, и не мог подняться, чтобы пойти в храм Честного Креста, где с благоговением служил литургию на протяжении многих лет, то попросил меня принести ему для утешения крест со святого престола. Когда он увидел крест, его глаза засияли. С благоговением облобызав его, он сжал его в своей руке – крепко, со всей силой, которая у него оставалась. Я перевязал крест стебельком базилика и говорю ему:

– Старче, хорошо пахнет?

Он мне ответил:

– Рай, дитя мое, пахнет намного лучше.

В один из последних дней его жизни я вышел, чтобы принести ему немного воды. Когда, вернувшись, я открыл дверь и вошел в келлию, он вдруг посмотрел на меня с удивлением и спросил:

– Ты святой Сергий?

– Нет, старче, я Паисий.

– Только что, дитя мое, здесь была Божия Матерь, святой Сергий и святой Серафим. Куда они пошли?

Я понял, что что-то произошло, и спросил:

– Что сказала тебе Матерь Божия?

– Пройдет праздник, и Она меня заберет.

То был вечер накануне Рождества Божией Матери, 7 сентября 1968 года, и через три дня, 10 сентября, старец упокоился в Господе.

За день до своей кончины он сказал мне:

– Завтра я умру и хочу, чтобы ты не спал, и я мог бы тебя благословить.

В тот вечер мне было особенно жаль его, потому что он принял на себя труд три часа непрестанно держать свои руки у меня на голове, благословляя и лобызая меня в последний раз. В благодарность за воду, которую я поднес ему напоследок, он сказал мне:

– Возлюбленный мой Паисий, мы, дитя мое, будем иметь любовь во веки веков. Любовь наша имеет великую цену. Ты будешь молиться здесь, а я – на Небе. Верую, что Бог помилует меня, потому что шестьдесят лет, дитя мое, я, будучи монахом, непрестанно повторял: «Господи Иисусе Христе, помилуй мя».

Также он сказал:

– Теперь я буду служить в раю. Ты же молись здесь, и я каждый год буду приходить, чтобы повидаться с тобой. Если ты останешься в этой келлии, я буду рад. Однако, как Богу угодно, дитя мое. У меня есть для тебя припасы – консервы на три года. И он показал мне шесть маленьких баночек сардин и четыре баночки кальмаров, которые кто-то давно принес ему и которые остались у него лежать на том же месте, куда их положил посетитель. (Для меня этих консервов не хватило бы и на неделю.)

Старец повторял:

– Мы, дитя мое, будем иметь великую любовь во веки веков, и я буду каждый год приходить повидаться с тобой. Из его глаз все время лились слезы.

Воистину, те последние десять дней, которые я находился возле старца, были для меня самым большим благословением Божиим, так как за это время я получил большую пользу, чем в любой другой мой приход сюда, ибо мне была дана возможность немного пожить рядом с ним и лучше узнать его. Наибольшее впечатление на меня произвело то, насколько сильно его волновал вопрос спасения души. Рядом с его кроватью лежали приготовленные письма, которые мне сразу же после его смерти следовало разослать почтой его знакомым епископам, чтобы они его поминали. Он завещал мне пригласить епископа, чтобы тот прочитал над ним разрешительную молитву. Также он заповедал оставить его в могиле до Второго Пришествия Христова и не вынимать из земли.

Я сообщил в монастырь, что наступили последние часы отца Тихона, и оттуда пришел отец Василий, чтобы вместе со мной приготовить его к отшествию. Было видно, как мало-помалу старец угасал, словно лампада, в которой масло заканчивается и остается только в фитиле, так что огонь делает уже свои последние вспышки.

Освященная душа его отошла от нас, оставив нам свое тело и невосполнимую пустоту. Мы вдвоем приготовили тело, а утром оповестили о смерти старца других отцов. Священники, которые знали отца Тихона, с благоговением совершили его отпевание. Своим отшествием он оставил в наших душах боль, так как его присутствие утоляло боль и подавало утешение. Теперь старец будет посещать нас с Небес, подавая нам еще большую помощь. Ибо он сам обещал: «Я буду приходить каждый год, чтобы увидеться с тобой».

Прошло целых три года, но он мне не являлся. У меня уже начали возникать помыслы: «Может быть, я в чем-то согрешил?» Однако через три года он посетил меня. Если старец подразумевал, что «каждый год» начнется через три года, это меня очень утешает, тогда выходит, что причина задержки была не во мне.

Итак, первое посещение было 10 сентября 1971 года, после полуночи. Творя молитву Иисусову, я внезапно увидел старца, входящего в келлию. Я бросился ему в ноги, обнял их и начал с благоговением лобызать. Однако непонятным для меня образом он высвободился из моих рук. Я лишь увидел, как он вошел в храм и исчез там. Конечно, любой растеряется, если с ним произойдет такое. Так же, как не сможет объяснить этого с помощью логики, почему это и называется чудом. Я сразу же зажег свечу – когда все это произошло, у меня горела одна только лампада, – чтобы отметить в календаре день появления старца и запомнить его. Когда я увидел, что то был день смерти отца Тихона (10 сентября), очень огорчился и начал укорять себя, что совершенно об этом забыл. Верю, что добрый отец простил меня, так как весь тот день от рассвета до заката у меня в каливе были посетители. Я забегался, устал и совершенно обо всем забыл, иначе бы я что-нибудь предпринял, чтобы и самому получить пользу и старцу доставить маленькую радость всенощной молитвой.

Не знаю, являлся ли он другим до того, как впервые посетил меня. Во всяком случае один раз он явился в моей келлии одному незнакомому мне монаху (жившему ранее в монастыре Каракаллы), отцу Андрею.

Тот пришел ко мне в келлию, чтобы я помог ему в одном деле. При этом ни я его не знал, ни он меня. Он ожидал меня снаружи, под маслиной, думая, что меня нет дома. Я же был в мастерской, и меня не было слышно: я покрывал лаком иконки. Закончив дело, я запел «Святый Боже…» и вышел. Когда отец Андрей увидел меня, с ошеломленным видом рассказал следующее:

– Пока я ждал тебя под маслиной, веки у меня смежились, однако я продолжал все чувствовать. И вот вижу я некоего старца, выходящего вон из-за тех кустов розмарина, и он мне говорит:

– Кого ты ждешь?

Я ему отвечаю:

– Отца Паисия.

Старец мне сказал:

– Он здесь, – и показал пальцем на келлию.

В тот момент я услышал, как ты поешь «Святый Боже…», и ты вышел. Отец Паисий, это, должно быть, какой-то святой – я это сразу почувствовал. Такое я уже видел и раньше!

Тогда я рассказал ему немного о старце и сказал, что там, за кустами, находится его могила. Вокруг нее я посадил кусты розмарина, которые выросли и скрыли ее, чтобы его останки не попирали ногами, ибо он завещал не вынимать их из могилы.

Думаю, из того немногого, что я упомянул и что написал о жизни честного старца, многое поймут те, которые имеют опыт духовной жизни. Те, которые живут смиренно и незаметно, понимают, насколько несправедливо видеть в святых одни только внешние добродетели, которые нельзя скрыть, и только их описывать, тогда как настоящее духовное богатство святых является для нас почти неизвестным. То немногое, что мы обычно знаем о святых, становится известным либо потому, что они не смогли этого скрыть, либо из-за того, что их великая любовь заставила сотворить эту духовную милостыню.

Только Бог знает духовную меру святых. Даже сами святые ее не знали, так как измеряли только свои грехи, а не свою духовную меру. Имея в виду это правило святых, которые не любили человеческих похвал, я постарался ограничиться в описании лишь необходимым.

Верю, что рад будет и отец Тихон и не станет жаловаться, как жаловался ему его друг старец Силуан, когда отец Софроний в первый раз опубликовал его жизнеописание. Тогда старец Силуан явился отцу Тихону и сказал: «Этот благословенный отец Софроний написал множество похвал в мой адрес. Я бы этого не хотел».

Поэтому они и являются святыми. Бог прославил их, потому что они избегали человеческой славы.

Молитвы отца Тихона и всех ведомых и неведомых святых да помогут всем нам в эти трудные времена, которые мы переживаем. Аминь.

(Ниже приведена молитва старца, которую он написал с великой скорбью и многими слезами и которую посылал страждущим душам в Россию подобно бальзаму из удела Божией Матери.)

Слава Христовой Голгофе!
О Божественная Голгофа, освятившаяся Кровью Христовой! Просим тебя, скажи нам, сколько тысяч грешников благодатью Христовой, покаянием и слезами ты очистила и ввела в Брачный Чертог рая! О Христе Царю, Своей неизреченной любовью и благодатью Ты наполнил кающимися грешниками все небесные дворцы. Ты и здесь, долу, всех милуешь и спасаешь. И кто может достойно возблагодарить Тебя, даже если бы имел ангельский ум! Грешники, поспешите. Святая Голгофа открыта, и Христос благоутробен. Припадите к Нему и облобызайте Его святые ноги.
Только Он, будучи благоутробным, может исцелить ваши язвы! О! Мы будем счастливы, когда многоблагоутробный Христос удостоит нас с великим смирением, страхом Божиим и горячими слезами омывать Его пречистые ноги и с любовью лобызать их. Тогда благоутробный Христос соблаговолит омыть наши грехи и откроет нам двери рая, где в великой радости вместе с Архангелами и Ангелами, Херувимами и Серафимами и со всеми святыми мы будем вечно славить Спасителя мира, Сладчайшего Иисуса Христа, Агнца Божия, вместе со Отцем и Святым Духом, Единосущную и Нераздельную Троицу.
Иеромонах Тихон, Святая Гора.

Жизнеописание старца составлено 26 мая 1977 года, в день памяти святого апостола Карпа, в келлии Честного Креста, монастыря Ставроникита. Слава Тебе, Боже!

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Паисий Святогорец: Житие преподобного Хаджи-Георгия
• Старец Паисий Святогорец: Смирение – самый сильный, шоковый удар по диаволу
• Святой Паисий Святогорец. Брось свои старые счёты в огонь любви

Преподобные отцы Тихоне и Георгие, молите Бога о нас!

Предлагаем вам их жития, написанные преподобным Паисием.

Паисий Святогорец: Жизнеописание  преподобного Тихона Русского

Житие преподобного Георгия (Хаджи-Георгия), составленное преподобным Паисием Святогорцем

Преподобнейший отец наш Георгий родился в селении Кермира Кесарии Каппадокийской в 1809 году. Родители его были богаты не только добродетелями, но и вещественными благами, которые щедро раздавали бедным. Его отца звали Иорданис, он был родом из Кермиры, а мать Мария была из Гелвери.

Родив двух детей, Гавриила (Хаджи-Георгия) и Анастасия, они стали жить, как брат и сестра.

Мать с детства привыкла к подвижничеству. Её  сестра была монахиней, и она со своими детьми часто посещала её. Маленький Гавриил слышал от своей тётки разные рассказы о жизни подвижников и в его детском сердце загорелось желание стать монахом. Он старался подражать им – строго постился и молился.

Его отец Иорданис также был благочестивым человеком. Он занимался торговлей и большую часть времени проводил в разъездах. Это давало Марии возможность жить просто и заботиться о «едином на потребу». Вместе с маленьким Гавриилом, который отличался большим благочестием, она с другими женщинами ходила на ночные службы в пещерные храмы или небольшие загородные церкви. Можно сказать, что даже молоко благословенной матери, которым питался Гавриил, было пропитано подвижничеством.

Гавриил немного подрос и пошёл в школу. Хоть он и был очень смышлёным, наука ему не давалась. Он никак не мог научиться читать. Похоже, в этом было особое Божие устроение – чтобы чудесным образом выучилось читать это благословенное чадо. Целых четыре года мучился маленький Гавриил в школе, но не научился читать даже по слогам. Родители и учитель ругали его, и Гавриил убегал в пещеры. В окрестностях Кермиры, или, по-другому, Кермиля, была пещера с отпечатком стопы святого великомученика Георгия, туда чаще всего и убегал маленький Гавриил. Постился и молился со множеством земных поклонов, а когда чувствовал изнеможение, ел траву, что растёт в горах.

Однажды он пропал на месяц; нашёл пустынников, которые жили в горах, и стал подвизаться вместе с ними, живя в отдельной пещере. Потом его нашли родители и с тех пор перестали ругать за то, что он не может научиться читать.

Как-то раз мать ему сказала:

– Гавриил, дитя моё, пойди в церковь и попроси Божию Матерь помочь тебе научиться читать.

В их приходском храме была чудотворная икона Богородицы. После трёхдневного поста и многочасовых коленопреклонённых молитв маленький Гаврил ночью, чтобы его не увидели люди, пошёл в храм молиться.

У притвора храма он встал на колени и принялся со слезами молиться, потому что двери были заперты.

Он просил Божию Матерь: «Царица Небесная, помоги мне научиться читать!» Вдруг двери церкви распахнулись, вошла Богородица, взяла мальчика за руку, подвела его к иконе Христа и сказала: «Сыне Мой, пусть маленький Гавриил научится читать». «С этими словами, – рассказывал сам старец, – Она меня благословила, поцеловала и сказала: “Теперь ты умеешь читать”. И вошла в северную дверь алтаря».

Гавриил, видя, что Она не выходит, сам вошёл в алтарь. Обыскал весь храм, но найти Её не мог.

Подошло время службы. Сторож, увидев открытые двери, Гавриила в храме, не зная, что и подумать, в недоумении спросил:

– Как ты здесь оказался ?

Гавриил в подробностях рассказал ему, как всё было. Сторож, дабы убедиться в истинности его слов, дал ему книгу. Гавриил стал читать красиво и чётко.

– На самом деле, это была Божия Матерь! – удивился сторож.

После такого чудесного события родители и все родственники стали весьма почитать Гавриила.

А он продолжал ходить в пещеры и подвизаться.

Собирал друзей и строил вместе с ними маленький монастырь с храмом и кельями, в котором сам был игуменом.

В четырнадцать лет Гавриил со своими родственниками поехал в Константинополь, так как стало известно, что дядя его, который жил там, перешёл в мусульманство. По дороге в столицу они проезжали одним пустынным местом, и помысел сказал ему, что здесь обитают пустынники, которых можно попросить помолиться о дяде. Гавриил оставил своих спутников и стал искать в лесу пустынников, но никого не нашёл. Он сбился с дороги и в отчаянии просил о помощи святого Георгия.

Вдруг перед ним предстал святой в воинском одеянии, со светлым лицом, и спросил:

– Ты потерял дорогу, Гавриил ?

– Да, – ответил мальчик.

– Иди ко мне, – сказал святой Георгий и принял его к себе на коня. Гавриил тут же догнал своих спутников, которые удивились, увидев его, и прославили Бога!

Приехав в Константинополь, он вместе с родственниками с болью в сердце пошёл к своему дяде.

Дядя Гавриила занимал высокий пост при дворе султана Махмуда II (1808–1839). Некогда, за то, что он повелел у себя на родине сделать некоторые постройки, армяне из зависти оклеветали его перед турками. Чтобы избежать верной смерти, дядя, к сожалению, принял ислам. После этого он, конечно, стал пользоваться большим доверием у султана.

После встречи с дядей родственники возвратились на родину, а Гавриил остался в Константинополе и непрестанно молился. Он приложил много усилий к тому, чтобы дядя его вернулся в христианство, и не только дядя, но и один священник, и ещё несколько человек, которые тоже перешли в ислам от страха. Тёплые молитвы Гавриила, коленопреклонения и пост привлекли милость Божию. Дядя и остальные стали сначала тайными христианами, а позднее переехали в Смирну.

Дядя прислуживал в одном из храмов, подвизался ревностно в покаянии и почил в светлый день Воскресения. Священник же и остальные с ним тоже ревностно подвизались и почили в покаянии в Смирне.

Четыре года жил Гавриил при дворе султана и произвёл на него впечатление своей подвижнической жизнью. Султан удивлялся: «Юноша совершенно равнодушен к человеческой славе и мирским удовольствиям! Довольствуется тёмным подвалом, ест раз в день горсть размоченного в воде ячменя! Ночь напролёт молится, часами без перерыва кладёт поклоны!» Удивлялся султан, видя всё это, и спрашивал у своих придворных: «Кто научил этого юношу так поститься и молиться?»

Святая жизнь маленького Гавриила произвела на султана такое сильное впечатление, что он сам тайно принял христианство.

Позднее сам старец Хаджи-Георгий говорил так: «Султан Махмуд потом стал любить христиан.

Если до того христиане не могли ни отремонтировать старый храм, ни построить новый, то во время его правления было издано больше двух тысяч фирманов о строительстве новых церквей…

Ещё он пожертвовал две большие иконы, святого Иоанна Предтечи, которого очень почитал, и отца его, пророка Захарии, и одно серебряное паникадило.

Покровительствовал Иерусалимской Патриархии, которая должна была евреям тридцать шесть тысяч золотых лир. Султан потребовал себе все расписки и порвал их, а евреям строго приказал впредь не требовать этого долга с Иерусалимской Патриархии. Он изменил многие турецкие обычаи и много помогал христианам. За это турки, конечно, его убили, а всем объявили, что он умер своей смертью».

Проведя четыре года в Константинополе при дворе султана и вернув многих людей ко Христу, Гавриил в возрасте восемнадцати лет стал думать и о собственном спасении. Со слезами постоянно день и ночь он просил Божию Матерь направить его на путь спасения.

Как-то раз он был на литургии в храме Патриархии и со слезами просил Божию Матерь перед Её иконой, что находится за Патриаршей кафедрой, указать ему путь. После службы он не покинул храм, но с сильной верой и детской непосредственностью продолжал просить Богородицу указать, как ему поступить. Вдруг, как сам старец Хаджи-Георгий рассказывал потом, он увидел Царицу Небесную, Которая от иконы шла к нему.

На Ней было светлейшее белое одеяние. Она подошла и спросила:

– Чего ты хочешь ?

– Хочу спастись, – ответил Гавриил.

Тогда Богородица ему говорит:

– Иди к внешним воротам Фанара, к лестнице, там увидишь одного монаха, поезжай с ним на Святую Гору.

Сказав это, Божия Матерь вошла опять в Свой образ.

Гавриил радостный побежал к лестнице. Он увидел почтенного монаха, худого, с длинной седой бородой. Это был игумен афонского монастыря Григориат, отец Григорий. Гавриил упал ему в ноги и стал просить взять с собой на Афон. Но афонский  игумен ему сказал:

– Святыми отцами и патриаршими повелениями  запрещено принимать на Афон детей, как ты, и юношей без бороды. Нечего и просить, на Афон ты пока поехать не можешь.

Услышав отказ, Гавриил сильно опечалился. Он рассказал о том, что видел Божию Матерь и что это Она повелела ему обратиться к игумену. Но старец-игумен ни под каким видом не хотел брать Гавриила с собой на Афон и не придал никакого значения особому указанию Госпожи Богородицы, Которая может поступать и вопреки человеческим правилам, какими бы хорошими они ни казались.

Разговор происходил в присутствии капитана корабля, на котором игумен Григорий приплыл в Константинополь. Он посочувствовал Гавриилу и сказал ему так:

– Ты спрячься на корабле, а когда приплывём на  Афон, выйдешь к старцу.

Из Константинополя Гавриил отплыл в 1828 году, и через несколько дней корабль причалил у монастыря Григориат. Гавриил вышел из своего укрытия и упал игумену в ноги со словами: «Богородица привела меня на Афон». Из глаз его катились слёзы. Но игумен всё равно стоял на своём – не хотел принимать в монастырь. Он даже избегал с ним встречаться. Но отцы монастыря переубедили своего старца, и он, наконец, принял Гавриила.

Ему сразу назначили послушание помощника повара, и он стал усердно служить братиям и ревностно подвизаться в духовной жизни.

Однажды, когда Гавриил был ещё новоначальным монахом, под престольный праздник святителя Николая из-за плохой погоды рыбаки не ходили в море, и отцы переживали, что останутся без рыбы и угостить гостей будет нечем. Но Гавриил был спокоен, потому что знал, что для Святителя добыть рыбу проще простого. Он попросил Святого, и на монастырский причал накануне праздника стала чудесным образом сама выбрасываться большая хорошая рыба. Отцы с радостью принесли её в монастырь и приготовили, славя Бога.

После этого события Гавриил ушёл на Кавсокаливью, чтобы избежать почестей от отцов монастыря.

В монастыре Григориат он прожил примерно два месяца. Там он узнал, что в скиту Кавсокаливьи есть один опытный духовник, папа-Неофит Караманлис, его земляк, ревностный подвижник, отмеченный Благодатью Божией.

К нему в каливу святого Георгия и направился Гавриил. Папа-Неофит принял юношу с радостью, потому что увидел на лице у него свет Благодати Божией.

В это время на Афоне было много турецких солдат: в Греции поднялось освободительное восстание (1821–1830). Чтобы уберечь юношу от варварства турок, отец Неофит поселил его в пещере преподобного Нифона, где сам подвизался большую часть времени. В этой пещере Гавриил усердно подвизался четыре года, не видя никого, кроме своего старца, который приходил к нему и причащал Святых Таин.

Гавриил возмужал, турок на Афоне стало меньше, и он перешёл к своему старцу папа-Неофиту в скит, в каливу святого Георгия, где подвизались с ним ещё девять братий.

Хотя Гавриил был всего лишь послушник, он показывал рассуждение и опытность преуспевшего в духовной жизни монаха. То есть это был связной Церкви, подключённый к источнику Божественной Благодати.

Однажды во время молитвы он услышал голос своего старца, который просил: «Братья мои, спасите меня!» Гавриил побежал к старшему из братии и передал ему это, но тот, увы, заругался:

– Ты в прелести! Иди лучше и читай своё правило. Тоже, услышал голос старца!

Гавриил послушался и вернулся в свою келью.

Принялся опять за молитву, но ещё сильнее услышал душераздирающий крик старца: «Братья, спасите! Я на перевале у Керасьи, возле Креста. Умираю. Помогите!»

Гавриил опять идёт к старшему брату и говорит ему:

– Наш старец в опасности. Он наверху, возле Креста.

Но брат ещё пуще забранился:

– Да ты в своём уме ? Как ты от Креста можешь слышать голос старца ?

Гавриил стал со слезами упрашивать брата:

– Прочитай, отец, сотницу с поклонами внимательно, и сам увидишь.

Только брат стал молиться по чётке и сделал пару поклонов, как услышал душераздирающий крик своего старца. Братья подвязали к ногам ветки, чтобы не увязнуть в снегу, и пошли ко Кресту.

Почти полдня они шли, утопая в снегу, до того места, где находился старец. Если внизу в Кавсокаливье снегу было метр, то наверху, у Креста, ещё больше!

Папа-Неофит, возвращаясь в свою каливу, шёл из скита святой Анны в сторону Керасьи. У Креста он выбился из сил, завяз в снегу, которого было выше человеческого роста, и не мог выбраться.

Монахи нашли его едва живого, подняли и замёрзшего принесли сначала в скит Керасьи, чтобы он немного пришёл в себя. Но мне думается, что спасло старца не тёплое питьё, которым его напоили, а горячая молитва Гавриила.

Когда папа-Неофит поправился, они вернулись в Кавсокаливью, в каливу святого Георгия. Вскоре, в каливе, Гавриил был пострижен в монахи с именем Георгий, а после паломничества ко Святым местам его стали звать «Хаджи-Георгий».

Братство папа-Неофита выросло и из Кавсокаливьи перебралось в Керасью ради большего уединения. Сначала четыре года жили в келье Святых апостолов, пока не достроили кельи святых Димитрия и Мины, где могло разместиться всё

братство. В Керасье папа-Неофиту было видение, после которого он ввёл в своём братстве строгий устав постоянного поста и непрестанной молитвы.

Потом, в 1848 году, он оставил отца Георгия, Хаджи-Георгия, за старца, а сам занял келью святителя Николая в Карее, которая принадлежала монастырю Симонопетра, заботясь о людях, ищущих у него духовной помощи, чтобы им было легче к нему добираться.

Отцы братства, оставшегося в Керасье, доверяли Хаджи-Георгию, потому что он сам долго жил в послушании у старца и понимал, что значит быть послушником. Отсечение воли у человека он вёл в святоотеческом духе: то есть, когда нужно, отсекал детский эгоизм, а когда нужно, сдерживал излишний энтузиазм. Другими словами, подрезал с рассуждением, а не рубил безрассудно. Старец носил в себе святость, а потому братья подчинялись ему из почтения и благоговения, а не из-за страха.

К себе Хаджи-Георгий был строг и постоянно увеличивал свои подвиги. Старец говорил: «Когда человек приступает к посту, бдению и молитве, телесные силы его истощаются, и плоть начинает стенать и жаловаться на тяжесть и труд подвижнической жизни. Тут-то и нужно усиленное внимание в мысленной брани, потому что тогда на память приходят дни мирской жизни, чтобы не иметь препятствий на пути ко спасению и не погубить души своей».

Результатом таких трудов у Хаджи-Георгия было истощение плоти и утончение духа. Хотя ноги у него болели от постоянного стояния на молитве, и особенно колени от многочисленных поклонов, старец не отступал от своего строгого правила и никогда не принимал никаких лекарств. Своим же послушникам и приходившим паломникам он говорил: «Лучшее лекарство – это частое причащение Святых Христовых Таин. Частая исповедь и Божественное Причащение это самое важное, необходимое условие для духовной радости на земле и вечного наслаждения на Небесах». И в подтверждение своих слов приводил такой пример.

«Один пустынник спросил диавола:

– Что для вас страшнее всего ?

Диавол отвечал:

– Страшно и невыносимо для нас таинство Крещения, которое нас лишает власти и всяких прав на вас; Крест, который нас мучит, нас изгоняет и нас уничтожает, но особенно Причащение. Причастие – продолжал диавол – хуже для нас даже геенны огненной. Мы не то что не можем приблизиться к человеку, достойно причастившемуся, но даже боимся взглянуть на него. Но как бы ни были таинства смертельно опасны для нас, мы благодарны тем людям, которые своей невнимательностью и своими греховными привычками сами отдаляют от себя их благотворное действие и тем сами дают нам право владеть их сердцами».

Этим рассказом старец давал понять, насколько важны для христиан святые таинства.

Чтобы с радостью претерпеть многие труды и болезни подвижнической жизни ради спасения своей души, старец Хаджи-Георгий постоянно приводил себе на память следующий случай, который ему когда-то рассказывал его старец папа-Неофит.

«Как-то один больной, потеряв терпение, возопил ко Господу и просил избавить его от страшных болей, которые ему приходилось терпеть. Тогда явился ему ангел и говорит:

– Благой Бог услышал твою молитву и исполнит твоё прошение, но с условием, что вместо года страданий на земле, которыми человек очищается, яко золото в горниле, ты согласишься пробыть три часа в аду. Так как душе твоей требуется очищение болезнью, то ты должен был бы болеть ещё один год. Тебе это кажется трудным, подумай, однако, что значит быть в аду, куда отправляются все грешники! Потому попробуй пробыть там всего три часа, а потом молитвами святой Церкви ты будешь спасён.

Больной подумал: “Год страданий на земле – это очень много! Лучше потерпеть три часа в аду”.

– Я согласен пробыть три часа в аду, – сказал он ангелу.

Тогда ангел аккуратно принял на руки свои его душу и поместил в ад, а сам удалился, сказав:

– Через три часа я вернусь.

Непроглядный мрак, который царил там, теснота, вопли грешников, нёсшиеся отовсюду, их страшный вид, всё это вызывало в несчастном страх и тоску. Повсюду страдания. Ни одного радостного восклицания по всей бесконечной бездне ада. Лишь огненные глаза демонов, готовых его растерзать, видны в темноте. Несчастный стал биться и кричать, но его крики и вопли тонули в бездне. Ему казалось, что в мучениях прошли века, он с минуты на минуту ждал появления ангела, но тот не приходил.

В конце концов, потеряв всякую надежду когда-либо увидеть рай, он стал вопить и плакать, но никто не обращал на него внимания. Грешники в аду думают только о себе, а бесы радуются их страданиям.

Вдруг сладкое ангельское сияние осветило бездну. С райской улыбкой на устах ангел предстал перед страдальцем и спросил его:

– Как ты чувствуешь себя, человек ?

– Я не думал, что и ангелы лгут, – прошептал он угасшим голосом.

– Что это значит ? – спросил ангел.

– Что значит ? – продолжал несчастный. Ты обещал забрать меня отсюда через три часа, а с тех пор, кажется, прошли целые годы, века в нестерпимых муках.

– Что ты! Какие годы, какие века? – сказал удивлённо ангел. – Лишь час прошёл после того, как я тебя покинул, и тебе нужно пробыть здесь ещё два часа.

– Как ? Два часа ? Нет! Не могу, ни за что! Если возможно, если есть на то воля Божия, умоляю тебя, возьми меня отсюда. Лучше я буду терпеть всю жизнь на земле даже до дня Суда, только выведи меня отсюда, из этого ада! Сжалься надо мной!

Так вопиял страдалец, воздевая руки к ангелу.

– Хорошо, – ответил ангел. – Благой Бог, как чадолюбивый Отец, помилует тебя.

На этих словах больной открыл свои глаза и увидел, что, как и прежде, он лежит на одре болезни».

Такими размышлениями старец умертвил все свои чувствования, потому что забота о спасении души смиряет в человеке тело и умертвляет страсти.

После таких сверхъестественных подвигов, которыми подвизался старец Хаджи-Георгий, такого терпения и мужества при перенесении самых страшных страданий, такого смиренного о себе помышления, когда он видел себя великим грешником, которому для очищения души необходимы болезни, хотя сам был освящён от утробы матери, понятно, что ему обильно Богом была дарована Благодать, и он до конца своих дней уже никогда не болел.

Отец Георгий весьма сокрушался, если видел, что человек с первых шагов в монашеской жизни, едва начав борьбу за спасение своей души, падает духом, сдаётся, не терпя суровости подвигов, поддаётся искушению, оставляет монашество и уходит с Афона, не сознавая всей серьёзности данных Богу обетов. Он говорил, что мы должны со смиренномудрием и терпением принимать любое испытание и скорбь, которые нам посылает Бог, ради совершенного очищения нашей души от грехов ведомых и неведомых.

Если человек был охвачен унынием, то старец его утешал и предлагал слово духовного назидания. А тем, кто не желал нести креста монашеской жизни и намеревался оставить Святую Гору, он рассказывал следующий случай.

«Один афонский монах, имевший дар прозорливости, видел целые полчища демонов, одно отвратительнее другого. Однако одно было самое отвратительное, отвратительнее всех остальных, настолько мерзкое, что один взгляд на бесов, его составлявших, вызывал отвращение. Подвижник смотрел на них и думал, отчего они столь мерзки.

– Что ты, монах, на нас так удивлённо смотришь? – спросил его с сатанинским сарказмом один из бесов. -Все, на кого ты смотришь, это те, что искушают монахов и любым способом стараются им помешать в деле спасения души, вызывая уныние воспоминаниями о родине, о родственниках, внушая мысли оставить Афон и вернуться в мир.

Сам я таскаю на своих плечах на корабль тех, кто снимает с себя рясу и отправляется в мир, оттого у меня такие плечи и шея. Сажусь вместе с ними на корабль и еду в мир. Старец перекрестился, и видение исчезло».

Хаджи-Георгий наставлял людей с рассуждением, соответственно мере каждого, утешал и помогал своими сердечными молитвами. От святой жизни лицо его светилось, и он Божественной Благодатью утешал страждущие души. Слава о святом старце распространилась повсюду, и отовсюду к нему стремились люди, чтобы получить духовную пользу.

С утра до вечера он собирал у себя боль страждущих людей и согревал их сердца духовной любовью, словно весеннее солнце. «Хороший день виден с утра».

Он отроком покинул родину, оставил своих родителей ради любви Христовой. Отказался от родительской любви и стяжал любовь Божественную. Весь мир, все люди, стали ему братьями и сёстрами, членами великой семьи Адама, Бога!

Он не строил планов, поэтому Бог исполнил на нём план своего домостроительства – Хаджи-Георгий стал духовным отцом. Он познал высоту и величие ангельского образа, а потому не искал никаких земных чинов. Многие хотели быть у него в послушании, особенно молодёжь, юноши, которых не принимали в афонские монастыри. А Хаджи-Георгий принимал тех, кому уже было пятнадцать лет, заботился и оберегал, как нежный отец и добрая мать. Молодым послушникам хотелось выглядеть взрослее, и старец рисовал им сажей бороду и усы. Они утешались и радовались.

В братстве Хаджи-Георгия было много молодых, но от этого строгость устава не страдала – наоборот, юные подвигами превосходили старших. Сначала в братстве было тридцать человек. В келье святых Димитрия и Мины стало пятьдесят. Всегда в братстве шесть-семь человек было молодых, из монастырей или других братств. Они жили вместе с сим старцем, пока у них не вырастала настоящая борода и не укреплялись духовные крылья. Духовная теплота и благодать, исходившие от Хаджи-Георгия, согревали отцов, и потому им не требовалось калорийной пищи. Едой в братстве были орехи и мёд. Скоромное не разрешалось, ели без масла. На Пасху вместо яиц варили картошку и красили в красный цвет.

Во все святые дни Пасхи отцы братства Хаджи-Георгия утешались духовной радостью, а не вкусной едой. Благодать Божия укрепляла их и духовно и телесно; здоровье у всех было прекрасное. Если, бывало, кто-нибудь из братий простужался, то старец топил печь. Когда она остывала, он сам сначала пробовал её рукой, потом заболевший брат влезал внутрь и вылезал здоровым.

В других случаях больного клали перед аналоем в храме и всю ночь молились. Просили Божию Матерь о выздоровлении. Потом на литургии причащали. Так бывало обычно. Но если больной был уже старцем и страдал от предсмертной болезни, то такого Христос призывал к Себе для отдохновения от трудов.

Велико было дерзновение к Богу святого старца и отцов его братства. Все они были как ангелы. Многие, конечно, и до того проводили жизнь равноангельную, а тут сверхчеловеческими подвигами уподобились бесплотным, можно сказать, воспарили до Небес. Ум их непрестанно беседовал с Богом.

Святой старец имел и других послушников, уже в возрасте, для которых строгий устав братства был тяжек. Они жили в кельях неподалёку. Хаджи-Георгий сам снабжал их всем необходимым для жизни, чтобы пребывали нерассеянны, молились о своём спасении и о спасении всего мира.

Большинство из них были русские.

Как-то поселились на келье у Хаджи-Георгия три или четыре новых монаха, привыкшие к некоторым удобствам в жизни. Они пришли к старцу по гордости, чтобы тоже считаться его духовными чадами. Своей немощью они заразили и других в братстве, в том числе и одного учёного монаха Феофана, молдаванина по происхождению. Они написали в Великую Лавру жалобу с тем, чтоб обязать Хаджи-Георгия изменить строгий устав.

А всё потому, что этим трём-четырём он казался трудным.

Святой старец проявил послушание монастырским властям, и с того времени на келье стали вкушать масло по субботам и воскресеньям и есть варёную капусту.

Однажды большой кабан пришёл на огород возле кельи, стал топтать и поедать капусту. Монахи сказали старцу. Старец велел, чтобы в другой раз, когда кабан придёт, ему сообщили. И вот как-то вечером кабан стал ломать ограду и лезть в огород. Монахи позвали старца. Хаджи-Георгий, как только увидел кабана, перекрестил его, и тот застыл на месте. Старец взял его за ухо и дикий зверь, как послушная овечка, пошёл за ним в загон, где его в наказание заперли на три часа голодным.

Через три часа старец открыл загон и выпустил животное со словами: «Любезный зверь, мало тебе других мест на Афоне, так ты приходишь сюда и уничтожаешь капусту, которой питается столько людей! Иди теперь с миром и больше не смей приходить, а то получишь двойное наказание». Больше кабан не появлялся.

Понятно, что для старца, пришедшего в духовный возраст, усмирить кабана было несложно, ведь он и в отрочестве своём, и когда был послушником Гавриилом, уже совершал чудеса куда более великие.

Нечто подобное произошло как-то и в скиту Кавсокаливьи. Повадился там на огород возле кельи один дикий кабан. Папа-Неофит послал Гавриила, и велел ему поймать кабана и на ремне привести к келье. Гавриил исполнил поручение. Старец повелел кормить его рисом и травой, сделать ему отдельную кормушку. Он сказал кабану:

«Как проголодаешься, приходи сюда, монахи тебя накормят, а огороды, смотри, не трогай». Так кабан был принят на довольствие, и, проголодавшись, приходил на обед к келье.

Однажды старец из Керасьи пошёл со своим послушником Авраамом наверх по дороге к вершине Афона за дровами. Дров нарубили много, старец собрал их в кучу, стянул верёвкой и велел отцу Аврааму поднять их и нести. Тот удивился, потому что дров было столько, что четыре мула не смогли бы всё это разом перевезти. Но, веря в святость своего старца, взялся за верёвку, и стал взваливать дрова на спину. Хаджи-Георгий перекрестил груз, помог Аврааму подняться. Позднее отец Авраам сам говорил: «Я шёл, будто у меня на плечах была не гора дров, а лёгкое одеяло».

Был у старца и дар прозорливости – он видел, словно по телевизору, что происходит на расстоянии. Много раз он, ни с того ни с сего, вдруг оставлял своё дело, выходил на дорогу и встречал людей, которые шли с тяжёлым сердцем. Он утешал их и наставлял ко спасению.

На лице Хаджи-Георгия люди видели сияние Божественного света, а потому легко открывали ему свои исстрадавшиеся сердца и получали исцеление. Все говорили о старце с восхищением и благоговением. Греки, русские, болгары и сербы видели в нём святого и уважали за подвиги.

Святость его распространялась и сияла по всему Афону.

Он наставлял людей богопросвещённым словом, а гостеприимством уподоблялся Аврааму. Пищей духовной и телесной он питал своих посетителей. У него в братстве было два духовника, отец Исаак и отец Антоний, которые исповедовали паломников.

Рукоделием отцов было писание икон. Среди них был один известный иконописец – благочестивейший монах, отец Мина. Кроме иконописи занимались и другим рукоделием, не переставали трудиться и в умном делании непрестанной молитвы.

Если старец видел, что кто-то больше других расположен к молитве и любит делать земные поклоны, то освобождал его от всех послушаний, поручал класть поклоны, молиться обо всём мире.

Ведь святой старец думал о спасении всех людей во всём мире.

Ещё он Благодатью Божией крестил турок.

Среди крещёных им был и один турецкий ага, управляющий на Афоне. Его старец крестил после долгой молитвы и поста, потому что ага всё время колебался.

Несмотря на постоянные суровые подвиги, Хаджи-Георгий был бодр и здоров, и ходил так легко, будто летал. У него был светлый взор, глаза всегда широко открыты. Лицо имело приятный румянец и сияло, голова слегка склонена, словно зрелый колос на стебле. Он был среднего роста, худой, кожа и кости.

Плотью своей он пожертвовал Богу, изнурив её в ревностном подвиге. Старец любил ночные молитвы, – они питали его духовно. Многие отдыхали лёжа на кровати, а Хаджи-Георгий стоя в стасидии. В келье он почти не появлялся – по ночам был в церкви, а днём с людьми.

Послушники старца не утомляли, потому что духовно были зрелыми людьми, хотя и молодыми по возрасту. Одного взгляда было достаточно, чтобы старцу с его даром прозорливости понять, какие помыслы кого беспокоят и у кого что на сердце.

Однажды он предсказал опасность, которая угрожала Царской Семье, и написал Царю, чтобы он в такой-то день не ездил со своей Семьёй через такой-то мост. Царь, прочитав письмо старца, улыбнулся и сказал: «Монах, видно, хочет подарка; пошлите-ка ему несколько рублей». Но через шесть месяцев в тот самый день он в карете проезжал со своей Семьёй через то самое место, о котором писал старец, и его коляска перевернулась. Чудом никто не пострадал! Тогда Царь вспомнил пророческие слова Хаджи-Георгия, и понял, что спасся вместе с Семьёй его молитвами.

С тех пор Царь стал весьма почитать старца и отправлял к нему от себя людей за советом. Это, понятно, возбуждало зависть у некоторых русских монахов, что русские ездили за советом к греку Хаджи-Георгию, а не к ним, русским. Русские, которые исцелялись молитвами старца, присылали ему много подарков, которые он щедро раздавал другим пустынникам или бедным, потому что сам со своим братством жил очень скромно. Даже появилось выражение: «Раздавать, как Хаджи-Георгий». Так говорили, если кто-то давал щедрую милостыню бедным.

У старца был всего один подрясник и одни брюки.

Он всегда ходил босой и только в храм надевал толстые валяные носки. Но Благой Бог согревал его Своей любовью, ведь и Его верный раб ревностно подвизался ради любви Христовой. А иначе нельзя объяснить, как человек, живя высоко в Керасье, в ущелье, куда со склонов Афона дует холодный ветер, может зимой ходить босым и довольствоваться самой скромной пищей.

Кто знал старца, почитал его святым. Да он и был святым. Благочестивые русские паломники брали фотографии Хаджи-Георгия и везли их в Россию.

Там больные, которые к ним прикладывались с верой, исцелялись. Русские держали фотографии Хаджи-Георгия в красном углу вместе с иконами святых. Люди в болезнях и страданиях призывали его в своих молитвах, и святой старец Благодатью Божией им помогал, как помогают святые, хотя в это время ещё жил в Керасье на Афоне.

Чудеса Хаджи-Георгия, почитание, которое ему оказывали люди и даже сам Царь, вызывали, как я сказал, сильную зависть у некоторых русских монахов на Афоне. Они оклеветали его перед греками в том, что он якобы любит Царя и Россию, а они якобы любят Грецию… К сожалению, нашлись некоторые подозрительные греки, которые этому поверили, ведь в то время у людей была ненависть из-за русской пропаганды на Афоне. Но святой старец с русскими был связан чисто духовными узами.

В то же самое время началось и другое искушение у греков и русских в монастыре святого Пантелеймона – великое разделение. Для примирения пригласили старца Хаджи-Георгия, он два месяца ходил в монастырь и молился. Потом увидел в видении Божию Матерь, Которая поровну разделяла благословения между греками и русскими. Из этого старец понял, что греки и русские в монастыре святого Пантелеймона должны жить вместе и иметь между собой любовь. Но зачинщикам распри в монастыре с той и другой стороны мир и любовь были невыгодны, поэтому они не только не послушали совета старца Хаджи-Георгия, в котором была воля Пресвятой Богородицы, но изгнали его из обители, чтобы продолжать свои распри.

Старец вернулся на Керасью, но и там ему всё время приходилось терпеть нападения и от русских и от греков. Русские, которые завидовали греку Хаджи-Георгию из-за того, что к нему приходили за советом видные русские люди, клеветали на старца грекам, называли русофилом. Некоторые подозрительные греки поверили этому, атмосфера тогда была сильно накалена. Они разогнали ангельское братство Хаджи-Георгия. С ним на Керасье, в келье святого Димитрия, остались только один иеромонах отец Мина, и ещё три монаха грека: Гавриил, Викентий и Симеон.

Великие отцы по два, по три человека рассеялись по разным местам Святой Горы. Сюда, в скит Кутлумуша, пришли трое отцов из братства Хаджи-Георгия: отец Авраам, отец Исаак и отец Георгий. Отец Георгий поехал к себе на родину, в Рахову в Северном Эпире, и вернулся на Афон с двумя своими братьями по плоти Периклисом (отец Лука) и Герасимом. Они приняли монашество в каливе святого Герасима, где стали жить все вместе. Потом к ним присоединился Стояс Герасим, их земляк из Пликати, из Конницы. Он много мне рассказал о святой жизни старца Хаджи-Георгия, который был духовным отцом его старца, а ему, значит, если так можно сказать, духовным дедом.

За Кареей, там, где начинается Капсала, в келье святого Георгия «Явленного», жили ещё шесть монахов из братства Хаджи-Георгия, старшим из них был благочестивейший отец Евлогий. Рядом с монастырём Кутлумуш в келье святых Феодоров жили ещё двое.

Старец Хаджи-Георгий чувствовал на себе ответственность и за младших членов своего братства.

Он пошёл в монастырь Григориат и построил в лесу на горе келью святого Стефана, где собрал всех молодых монахов своего братства, заботился о них как добрый отец и нежная мать. В том лесу много рабочих-мирян заготавливали лес. Старец советовал молодым монахам не разговаривать с мирянами и вообще стараться их избегать. Так что когда в лесу появлялись рабочие, молодые монахи прятались за деревьями, сидели, читали молитву и ждали, когда те уйдут.

Кое-кто опять, к сожалению, этим воспользовался.

Святого старца снова оклеветали. Обвинили перед монастырём Григориат в том, что: «У Хаджи-Георгия, якобы, есть ещё много монахов, которые не числятся в монастыре и прячутся в горах, и не известно, что он замышляет…»

У монахов Григориата возникли всякие помыслы и они изгнали старца со своей территории.

Старцу пришлось поселиться у своего послушника отца Евлогия в келье святого Георгия «Явленного », а потом он перешёл на русскую келью святого Стефана в Капсале.

К сожалению, и там завистники не оставили его в покое, пока не добились от Священного Кинота Святой Горы изгнания Хаджи-Георгия с Афона!

«Священный Кинот настоящим постановлением, принятым 27 октября 1882 года на своём 52 заседании, оставляя предшествующие, удовлетворяя прошение священной обители Русик, принимает решение о выдворении грека Хаджи-Георгия из русской кельи святого Стефана как не подчиняющегося уставам нашего Священного места».

Прибыл человек Божий отец Георгий на место своего изгнания, на Мраморное море, в Константинополь, уязвлённый, лишённый возможности общения со своими духовными чадами и радости пребывания в уделе Божией Матери, на Святой Афонской Горе.

Подобно орлу парил Хаджи-Георгий в вышине, на Афоне.

Неугомонные люди, не из его братства, пытались обломать ему крылья, разоряли гнездо и, наконец, добились изгнания старца. Но, как говорится, «краеугольный камень, куда ни положи, всё будет во главе угла». Старец нашёл один заброшенный монастырь рядом с Константинополем, на Мраморном море, монастырь святых Ермолая и Пантелеймона, и стал там подвизаться.

Его присутствие в Константинополе в то время, в 1883 году, было настоящим бальзамом на раны исстрадавшихся христиан, мучимых жестоким султаном Абдул-Хамитом. Святой старец не только утешал божественным утешением исстрадавшиеся души, но и исцелял больные тела обитающей в нём Благодатью Божией. Он творил чудеса.

Даже пояс, который он носил, был чудотворный!

Больные надевали его на себя и исцелялись. Женщины при тяжёлых родах просили пояс святого старца, как только обвязывались им, благополучно разрешались. Бесноватые освобождались от власти бесов.

Там, на Мраморном море, Хаджи-Георгия посетил его послушник отец Симеон, и старец дал ему денег на восстановление заброшенной кельи святых Димитрия и Мины.

Это было в обычае у старца Хаджи-Георгия: раздавать все полученные от других деньги, а самому оставаться ни с чем и быть беднее самого бедного бедняка. Но так он обогатился духовно, стяжал духовное благородство, одним словом, стал чадом Божиим. Этому, конечно, помогла и его ревность в подвижничестве.

Старец подвизался до последних дней своей жизни. Последний год он провёл на одре болезни. У него болело всё тело, особенно ноги, ходить он не мог, но не переставал подвизаться даже будучи прикованным к постели. Страждущие люди тоже его не оставляли, время было тяжёлое, к нему шли за помощью и духовным советом. А святого старца даже и на одре болезни больше интересовали болезни других.

Много помог старцу иеромонах Парфений (русский) из Керасьи. Хаджи-Георгий в своё время спас его от верной смерти, и с тех пор Парфений стал его послушником. Он очень уважал старца и благоговел перед ним. Тем не менее манера поведения русского иеромонаха Парфения вредила старцу. Парфений любил славу и стремился к известности. Он прикрывался в своих действиях именем святого старца и создавал тем много проблем.

И всё же он любил старца и был с ним рядом до конца.

Святой отец до самых последних минут своей жизни имел ясный ум и давал трезвые, духовно мудрые советы.

В числе тех, кто приходил за духовной помощью, были люди, имевшие большие финансовые проблемы; они думали, что у старца в банке лежат большие деньги. Хаджи-Георгий, лёжа на кровати, указал им рукой на небо и сказал: «Там банк, в котором я держу деньги. Один только долг у меня остался». Он имел в виду свою душу, которую должен был предать в руки Господа.

Старец причастился и 17 декабря 1886 года (по новому стилю) отошёл ко Господу. Погребён в Балукли в храме Живоносного источника Богородицы, в одной могиле со своим братом Анастасием, почившим тремя годами раньше.

В это время на Афоне лежал прикованный к кровати папа-Неофит (постриженик отца Неофита Караманлиса). Он жил в Катунаках, в каливе Успения Богородицы. Старец лежал на кровати и смотрел вверх. Вдруг он лишился чувств, но скоро, придя в себя, сказал:

– Я был только что в Константинополе, у Хаджи-Георгия.

– И что ты нам оттуда принёс ? – спросил отца Неофита его послушник папа-Игнатий.

– Коливо.

– А что он тебе сказал ? – продолжал его спрашивать отец Игнатий.

– Сказал: «Через три дня приду за тобой», – ответил старец и замолчал.

«Мы, – говорил отец Игнатий, – не обратили внимания на слова старца».

Но, к удивлению послушников, папа-Неофит, хотя не болел никакой болезнью, но только чувствовал старческое недомогание, действительно, через три дня, то есть 20 декабря 1886 года, мирно предал свою душу Господу. А сам старец Хаджи-Георгий отошёл на Небо 17 декабря 1886 года, в день и час, открытый отцу Неофиту.

По повелению Святейшего Вселенского Патриарха Иоакима III епископом Диррахийским Виссарионом в сослужении большого числа священников было торжественно совершено отпевание и произнесено проникновенное слово. Тело святого старца Хаджи-Георгия провожало много народа. Было много детей всех возрастов, которым старец много помогал.

Все горевали, потому что потеряли своего покровителя и защитника, даже турки, ведь многим из них помог и исцелил от разных болезней старец.

Они его очень почитали и называли Хаджи-Георгия «бизим баба», что значит «наш отец».

Старец Хаджи-Георгий имел ко всем людям большую любовь, нелицемерную. Всегда был мирен, добр и всех прощал. У него было большое сердце, потому в нём всем было место, каждого человека он принимал как есть. Он, можно сказать, чем-то уподобился бесплотным. Живя ангельской жизнью, сделался ангелом и воспарил на Небо, ведь его ничто не привязывало к земле, ни душевные страсти, ни материальные вещи.

Святой старец напрасно пострадал от людей, и я верю, что он удостоился двойного венца от Христа – венца преподобного и мученика. Хотя, если страдает христианин, то боль сильнее, потому что люди Божии сильнее ощущают боль от человеческой жестокости, а жестокость христианам не подобает.

Из того немногого, что было написано здесь, думаю, можно понять степень святости преподобного отца Георгия (Хаджи-Георгия), который старался жить незаметно, как и все святые отцы нашей Церкви. Поэтому сведения о нём скудны, и писать о нём так мало, конечно, несправедливо.

Не имеет никакого значения, что Церковь его ещё не провозгласила святым. Главное – это светлая святая жизнь старца, его простой молчаливый пример.

Он был исполнен добродетелями и божественной силой, которую направлял на помощь другим, не жалея себя. Он проповедовал Христа в отдалении. Творил чудеса, созерцал божественные видения и обладал даром прозорливости.

Благодать Божия в изобилии была на нём, она его и выдавала. Когда происходило обретение его святых мощей, от них распространилось неизреченное благоухание. Иеромонах Парфений дал некоторые части мощей в благословение благочестивым русским паломникам, а остальные мощи хранил в Благовещенской келье монастыря Хиландар в Карее, где подвизался.

Будем молиться, чтобы его святые мощи нашлись, дабы и нам принять от них благословение, ведь от самого старца принять благословение мы не можем, потому что не удостоились жить в его время.

Преподобне отче Георгие, обрати свой милостивый взор и на меня, немощного Паисия.

«Достойно есть», 11 июня 1983 года

Келья «Панагуда» монастыря Кутлумуш. Святая Гора.

Слава Богу!

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ:

• Паисий Святогорец: Жизнеописание  преподобного Тихона Русского
• Афонские святые и старцы о чудесной помощи Богородицы. 5 историй
• Превыше поста и молитвы

«Пограничник»

Будущий старец Паисий Святогорец родился в акритском селении Фарасы (или Варасио), расположенном примерно в двухстах километрах южнее главного города Каппадокии – Кесарии. Сейчас это территория Турции. Акриты (от ακρoν – крайняя точка, предел) в Византийской империи — это жители приграничных районов, охранявшие границы от вторжения врагов, что-то вроде наших казаков. Однако главным было не только вооруженная защита, но и охранение чистоты веры, которая особенно четко кристаллизуется во всем укладе жизни этих «пограничников».

В Фарасах насчитывалось пятьдесят церквей и множество святых источников. Некоторые из них существовали со времен византийской эпохи. Наследники предания великих отцов-каппадокийцев, местные жители любили Церковь, сохраняли благоговение к святыне и подвижнический дух. Весь год в постные дни большинство фарасиотов вкушали пищу и пили воду один раз в день – в девятом часу по византийскому времени (в три часа по-нашему).

«Родители собирали детей в крепости, оставляли им игрушки, чтобы те играли, а в три часа пополудни, когда церковный колокол звонил на Литургию Преждеосвященных Даров, шли в церковь и причащались», – вспоминал старец Паисий Святогорец великопостные дни. Фарасиоты славились мужеством: турки не могли взять верх в каппадокийских селах, которые оставались свободными островками Эллады. Это были зажиточные греческие поселения, оплот православной веры, греческого языка и культуры. Акриты стояли на страже сакральных рубежей Родины.

Будущий подвижник родился в благочестивом роду. Его бабушке Хаджи-Христине принадлежал небольшой храм Архангела Михаила – Архангела Апокалипсиса. По свидетельству преподобного Варсонофия Оптинского, те святые или Силы Небесные, кому угождали наши предки или мы сами в своей жизни, чьи храмы, например, благоукрашали, обязательно примут участие в нашей жизни – будущей и даже здешней. Каждый штрих даже «детской» биографии будущего старца и предыстория его рождения отразятся в его жизни, уместившейся в отведенные человеку на земле семьдесят лет (см. Пс. 89, 10).

Время от времени его бабушка уединялась в храме Архангела Михаила, пребывая в безмолвии, молитве и посте. Однажды зимой церквушку замело снегом, и Хаджи-Христина, оказавшись в снежном затворе, находила каждое утро на церковном подоконнике горячий хлеб. Это чудо потом еще неоднократно повторится в жизни ее внука.

В своем доме в Адане Хаджи-Христина принимала совершавшего раз в десять лет паломничество на Святую Землю святого Арсения Каппадокийского. Мать будущего подвижника Евлогия приходилась родственницей святому Арсению. У монахов нет родственников, что неоднократно потом будет подчеркивать старец Паисий. Однако, когда 25 июля 1924 года Евлогия родила мальчика, и его отец захотел назвать сына в честь деда Христосом, святой Арсений по Божию откровению увидел в новорожденном родственника-монаха и окрестил его со своим именем, пояснив: «Хорошо, вот вы хотите оставить кого-то, кто пошел бы по стопам деда. А разве я не хочу оставить монаха, который пошел бы по моим стопам?»

То есть монашество как пограничное бытие – в мире сем «не от мира сего» – будущему старцу Паисию было предречено с младенчества.

Искание мученичества

Когда младенцу Арсению не было еще и 40 дней, началось вынужденное переселение греков с обжитых малоазийских территорий. Греция потерпела поражение в греко-турецкой войне, одним из главных национальных мотивов начала которой для греков являлось восстановление Византийской империи. В греческой историографии эту идею реставрации единой державы со столицей в Константинополе называют «Великой идеей». Можно сказать, что будущий старец Паисий родился в год ее краха, что во многом определило траекторию его духовного пути и те пророчества, которые он выражал жизнью или словами.

Тогда, в начале XX века, империя, так и не воскреснув на своих руинах в физическом времени и пространстве, стала демографически сворачиваться: с бывших византийских территорий Малой Азии в 1920-х годах было изгнано около 1,5 млн. греков. Многие из них так и не добрались до берегов Эллады. Это переселение в истории Греции получило название «малоазийской катастрофы». Чуть не умер в толчее и давке и младенец Арсений, когда на него кто-то наступил. Если при Крещении ему было предначертано монашество, то в этой травме – мученичество, по крайней мере, всю оставшуюся жизнь Арсений Эзнепидис, а потом уже монах Аверкий и старец Паисий сознательно мученичества искал.

Однажды, уже в Греции, в селении Коница, где обосновалась его семья, когда сам Арсений был еще слишком мал, а его старшие братья работали на полях, он вызвался отнести им обед. «Но как ты узнаешь дорогу?» – спросила мама. А он, как потом рассказывал, взял крест в руку, подобно святым мученикам, как он их видел на иконах, и пошел.

Потом уже, когда он сам стал помогать на поле, братья рассказывали, что, идя домой, часто замечали, как Арсений намеренно отстает. Однажды подсмотрев, зачем, они изумились: младший брат снимал обувь и босиком бежал по полю со скошенным клевером, который был очень колючим – точно тонкие гвозди. Острия скошенной травы протыкали кожу на ступнях и ноги мальчика были в крови. Так Арсений c детства подражал мученикам, о которых много читал в житиях.

Под конец жизни он выпросил себе у Бога болезнь – рак, может быть, взамен тех многих раковых больных, о выздоровлении которых он молился, и они действительно поправлялись. А сам старец почил со словами: «Мученичество, настоящее мученичество…» Был уверен: в страданиях о Христе расширяется наше сердце. Видимо, поэтому и про свое старческое служение он говорил, что «сдает духовную кровь».

Смиренному всё смиренное по душе

Но мученичество без смирения бессмысленно и невозможно. Смирению будущий старец Паисий наставлен был еще в детстве. Когда он был маленьким, в Конице, поскольку он быстро бегал и всегда побеждал в соревнованиях, дети его дразнили «беженцем» и не давали бежать с другими ребятами. Он шел жаловаться к матери и говорил:

– Мама, меня обижают другие ребята и не дают бегать!

– Сынок, у нас здесь места много, бегай! Зачем ты хочешь, чтобы на тебя смотрели? Чтобы возгордиться? Чтобы быть первым? Нужно быть смиренным в своей жизни, – наставляла мать[1].

«И тогда я подумал, что мама права, – вспоминал потом старец. – И потихоньку мне расхотелось и бегать, и играть в мячик, чтобы меня видели, потому что я понял, что в этом есть гордость. “И правда, – думал я, – какая же всё это чепуха! Мама права”. И после, видя, как другие дети носятся, бьют по мячу и хвалятся этим, я не очень переживал. Я смеялся и говорил: “Ну, чего вытворяют?” – а сам был тогда маленьким: в третий класс начальной школы ходил. Потом я жил естественной жизнью.

И сейчас, если меня спросят: “Что выберешь: подняться в августе месяце босиком по колючкам на вершину Афона или же поехать на какое-нибудь торжество, где тебя облачат в мантию и осыпят почестями?” – то я скажу, что предпочитаю босиком подняться на Афон. Не от смирения, а оттого, что мне это по душе»[2].

Старец возлюбит само слово «смирение»: как указывается в его житии, ему всегда нравилось использовать его и в обыденных выражениях, например: «cделай-ка свет немножко посмиренней», «смиренная скамеечка», «это дерево надо бы сделать маленько посмиренней» (то есть обрезать ему ветви)[3].

«Читать, чтобы смириться, а не для того, чтобы понять»

Арсений Эзнепидис окончил всего три класса общеобразовательной школы. Однако, как рассказывает его ученик митрополит Месогейский и Лавреотикийский Николай (Хаджиниколау): «В Америке у меня было пять профессоров – обладателей Нобелевской премии. И никого из них я даже близко не поставил бы с этим человеком, который окончил всего три класса общеобразовательной школы. Светила мировой науки на его уровне понимания мироздания оказались бы слишком бедны знаниями.

Мудрый – это не тот, кто получил множество дипломов и премий. Не тот, кто эрудирован и очень умен, много всего знает и стремится эти знания показать. Мудрый – это смиренный человек, который по своему смирению получил Благодать Господа, и она просвечивает через него в мир. Освящает тех, кто соприкасается с этим человеком. В его присутствии всё становится понятно.

Когда я прибыл на Афон, я спросил старца Паисия:

– Что мне читать?

– Ничего, – ответил он.

Сейчас такое время, что мы знаем много молитв, но молимся мало. Едим постную пищу, но не постимся. Копим сведения о духовной жизни, а опыта ее не имеем. Исповедуем грехи, но не каемся. Ходим в храмы и стоим на службах, но душа не смиряется перед Творцом. Все это оттого, что сердце закрыто. Оно должно открыться, чтобы впустить Христа.

Старец Паисий, когда запретил мне читать, утешил меня: “Не волнуйся! Я тоже ничего не читал”. Потом подумал и сказал: “Ничего, кроме преподобного Симеона Нового Богослова”. Потом добавил: “Чуть-чуть Иоанна Златоуста”. И, наконец, признался: “Еще читаю авву Дорофея. Но не для того, чтобы понять, а для того, чтобы смириться”. Когда читаешь для того, чтобы смириться, можно понять гораздо больше, чем когда читаешь для того, чтобы понять»[4].

Маленький Арсений с детства каждый день читал Святое Евангелие. Где-то доставал жития святых и читал их взахлеб. Потом он, уже будучи старцем, как-то скажет: «С юности я читал очень много житий святых, а сейчас чтение житий мне помогает уже не столько – потому что я их уже не читаю, а живу»[5]. В детстве же прочитанное в житиях он еще только учился применять к себе.

И всё-таки старец Паисий уделял большое значение святоотеческой начитанности христиан, особенно иноков, несмотря на только что приведенные рекомендации чаду-вундеркинду.

Другому ученику он как-то посетовал: «Вот увидишь, они скоро начнут запрещать в монастырях святоотеческое чтение, потому что оно будет обличать их»[6]. Хотя надо отметить, что в наставлениях старца Паисия неоднократно встречаются и примеры блаженной простоты: старец Паисий не ставил смирение в зависимость от уровня образования.

Так, он отмечал: «Говоря “просвещённый человек”, мы имеем в виду человека, просвещённого духовно, зрелого духовно. Я заметил, что как человек неучёный может быть и очень гордым, и очень смиренным, так и человек образованный может быть и очень гордым, и очень смиренным. То есть вся основа – во внутреннем просвещении. Это то, о чём говорит Василий Великий: “Важнее всего – это занимать высокое место и иметь смиренное мудрование”. Тот, кто занимает какую-то значительную должность и имеет немного гордости, некоторым образом имеет в этом оправдание. Но нет никакого оправдания тому, кто имеет гордость, не занимая высоких должностей. Вся основа – в просвещении себя, во внутреннем просвещении. Если человек просвещён, образован и при этом имеет смиренное мудрование, то это лучше всего»[7].

Как очиститься от внутренней грязи?

Приходящей к нему молодежи старец Паисий будет советовать до 30 лет точно определиться с тем, кто ты: семейный или монах? Сам он поступил в монастырь в 29 лет. Хотя и до этого он уже отправлялся на Афон, но, поскитавшись там по монастырям и каливам и не определившись, вернулся назад. В следующий раз он уже прямиком направился в Констамонит, так как решил выбрать себе место подвига посуровее. Но в день его прибытия на Афон на южной стороне полуострова разыгрался шторм. И жаждущий подвижничества Арсений оказался на северной стороне Афона в монастыре Эсфигмен.

Он воспринял это вмешательство непогоды как указание Божие. В конце концов, и Матерь Божия оказалась на Афоне именно благодаря буре. Придя в монастырь Эсфигмен, новоначальный Арсений, однако, предупредил игумена, что ищет безмолвной жизни и со временем намерен найти себе место поуединеннее. При таком условии Арсений и был принят в братство. Считал, что поздновато начинает свой монашеский путь. Поэтому всячески старался наверстать упущенное интенсивностью подвига.

«Когда мои аккумуляторы совсем сели, то есть когда истощились телесные силы, – рассказывал старец о времени своего послушничества в Эсфигмене, – я пережил одно необыкновенное событие. Однажды ночью я стоял и молился… Вдруг я почувствовал, как что-то опускается сверху и всего меня омывает. Я чувствовал необыкновенное радование, и мои глаза стали подобны двум источникам, из которых ручьём текли слёзы. До этого я много раз испытывал умиление и подобное этому, но такое посещение было впервые. Это событие имело такую духовную силу… что оно укрепило меня и продержалось во мне около десяти лет, до того момента, когда уже позже, на Синае, я несколько иным образом пережил нечто большее»[8]. А «постоянное умиление, – по слову святых отцов, – содержит душу в постоянном смирении»[9].

Хотя, с другой стороны, есть и такая закономерность: «Cмирение пред старцем и пред всеми братиями немедленно начнет приводить сердце в умиление и содержать в умилении»[10]. А уж чего-чего, а посмиряться в братстве новоначальному Арсению довелось…

Был там один брат-столяр И. (его имя даже нигде не упоминается), он не только грубо обходился, но и нарочно, точно пытаясь доставить боль, попирал все ремесленные правила, а плотничество, которому Арсений выучился еще в миру, он благоговейно чтил за ремесло Самого Господа. Никто из братии с этим надменным братом и недели не мог выдержать, но Арсений, постриженный через год в рясофор с именем Аверкия, нес у него свое мученическое послушание в течение 2,5 лет. «Он бил меня, как бьют пойманного осьминога, – вспоминал потом старец, – но он очистил меня от всей внутренней нечистоты»[11].

У Бога на каждого из нас Свой план и Свой суд

Приняв мантийный постриг с именем Паисий уже в другом особножительном, более уединенном монастыре Филофей, будущий старец все также искал полного безмолвия. Но Господь хранил его, и сам старец потом признавался, что, останься он один, «без тормозов бросился бы в аскезу. Что бы сделал со мной диавол![12].

В монастыре Филофей с отцом Паисием приключилась следующая история: «Хотя от аскезы я стал похожим на скелет, однажды ночью я почувствовал искусителя – как бы женское дыхание прямо у себя над ухом. Я тут же поднялся, начал церковное песнопение и зажёг свечу. Когда я исповедал происшедшее духовнику, он сказал: “Должно быть, в тебе есть тайная гордость. Если человек совершает такую аскезу, то подобным искушениям оправдания нет”. И действительно, исследовав себя, я убедился, что иногда мой помысл говорил мне, что я что-то из себя представляю и будто бы делаю – как бы это сказать? – ну, якобы делаю что-то значительное. Ух, какая же это чушь собачья!..»[13].

«Смирение обладает великой силой, – наставлял потом старец Паисий. – От смирения диавол рассыпается в прах. Оно – самый сильный шоковый удар по диаволу. Там, где есть смирение, диаволу не находится места. А если нет места диаволу, следовательно, нет и искушений»[14].

А пока не расторгнуто собеседование с лукавым, отправляться на подвиг одному опасно. Cтарец потом писал в письме: «Когда в гордой душе сидит тангалашка (так старец, следуя наставлению своей матери, иносказательно называл бесов – О.О.), тогда плоть, даже если она подобна скелету, постоянно будет брыкаться. Как постоянно брыкаются тощие как скелет бешеные ослы, хотя их и доводят чуть ли не до голодной смерти, чтобы они успокоились. Поэтому новоначальному необходимо сделать рентген у своего духовного врача, чтобы он увидел сначала, чем больной страдает, и чтобы врач назначил ему лекарство и диету»[15].

Рецепт монах Паисий сподобился получить от Самой Божией Матери. Она взыскала с него выполнение данного Ей обета. «Еще будучи солдатом, – вспоминал старец, – я дал Божией Матери обет: если Её благодать сохранит меня на войне, то я три года буду трудиться на восстановлении Её сгоревшей обители. Я думал, что, поскольку стал монахом, Божия Матерь не взыщет с меня исполнения этого обета. Но, видно, Она этого не хотела»[16].

Произошло это так: «Я молился у себя в келье, и вдруг у меня совершенно отказали руки и ноги. Я не мог не то что подняться, но даже пошевелиться, меня сковала какая-то невидимая сила. Я понял: происходит что-то необыкновенное. В таком состоянии – словно меня прикрутили винтами к полу – я пробыл более двух часов. Вдруг, как по телевизору, я увидел с одной стороны Катунаки, а с другой – монастырь Стомион в Конице. Я с горячим желанием обернул взор на Катунаки и услышал голос (это был голос Пресвятой Богородицы), ясно говорящий мне:

– Ты не пойдёшь на Катунаки, а поедешь в монастырь Стомион.

– Матерь Божия, – сказал я, – я просил у Тебя пустыни, а Ты посылаешь меня в мир?

И снова услышал тот же самый голос, строго говорящий мне:

– Ты поедешь в Коницу и встретишь такого-то человека, который тебе очень поможет.

Одновременно, во время этого события я, как по телевизору, увидел ответы на многие волновавшие меня недоумения. Потом я вдруг разрешился от невидимых уз и моё сердце исполнилось Божественной Благодатью. Я пошёл к духовнику и рассказал ему о происшедшем.

– Это воля Божия, – сказал духовник, – однако никому не рассказывай об этом видении. Скажи, что по состоянию здоровья (а я действительно в то время харкал кровью) тебе надо выехать со Святой Горы, и поезжай в Коницу.

Я хотел одного, но у Бога был Свой план. Однако впоследствии оказалось, что я перешёл в Стомион главным образом для того, чтобы помочь восьмидесяти совратившимся в протестантство семьям вернуться в Православие»[17].

Нечто большее

В августе 1958 года отец Паисий оказался в родных краях – в Конице, в монастыре Стомион. Когда позже новопоставленный игумен Стомиона спросит старца Паисия, почему он ушел из монастыря, тот ответит: «Э, я попросил Матерь Божию, чтобы Она Сама показала мне место, куда идти. И Она сказала мне: “Иди на Синай”». Но он и там из монастыря святой Екатерины вскоре отпросился в отдельную отдаленную келию святой Епистимии.

Известны такие свидетельства старца Паисия об этом периоде: «Я спустился в монастырь, чтобы быть на Божественной Литургии. Причастившись, я особым образом почувствовал вкус Божественного Причащения. Это были Тело и Кровь Христова, – вспоминал старец Паисий. – Получив силы от этого знамения и глядя из монастыря на аскетирий, cтарец сказал диаволу: “Если хочешь, приходи, вот теперь повоюем”»[18].

«Что я пережил там, наверху, от диавола за эти пятнадцать дней, нельзя выразить. Это невозможно себе представить! Я чувствовал себя так, словно был пригвождён к кресту»[19]; «Благодарю Благого Бога за то, что Он меня сохранил – брань была такой сильной… После этой борьбы Благий Бог – поскольку Он меня уберёг – удостоил меня причаститься на Святой Вершине. Весь тот день после Причастия я испытывал такую радость, что не могу описать. Я рассыпался в прах от великой любви Божией и чувствовал Его присутствие близ себя. Поэтому враг диавол и вёл против меня такую напряжённую брань – желая лишить меня этого духовного радования, которое дало мне силы на долгое время…»[20].

Это и было то «нечто большее», что старец пережил на Синае по сравнению с упоминаемым утешением на десяток лет в Эсфигмене, – то нечто гораздо большее, что получал, отказываясь от благ мира сего…

«Да что вы там вообще вытворяете? Строите из себя подвижников!..»

По состоянию здоровья через пару лет монах Паисий вернулся с Синая на Афон, на этот раз поселившись в Иверском скиту – каливе святых Архангелов. Здесь произошел следующий показательный случай.

Вскоре старец, как и всюду прежде, запросился на безмолвие. Подошел за благословением к одному из соборных старцев Иверского монастыря, чтобы ему разрешили построить в облюбованном овраге небольшую уединенную каливку, а тот поднял крик: «Да что вы там вообще вытворяете? Строите из себя подвижников!..» Той же ночью этому старцу явился покровитель Иверского скита – Предтеча Иоанн и стал его бить. В ужасе старец вскочил и побежал в храм, где в это время шла служба. Он даже просил прервать Богослужение и, едва дождавшись его окончания, рассказал братии, что с ним произошло.

В итоге не только благословил постройку каливки, но и выделил мулов со стройматериалами[21].

Потом, по смерти своего русского духовника отца Тихона, старец Паисий жил 11 лет в его келии Честнаго Креста и после перешел в келию Панагуда, где совершал свое старческое служение и стал известен на весь православный мир.

Показательно, что все эти скитания, которые современниками могли вменяться отцу Паисию в гордыню, «невозможность ужиться на месте» и даже в прелесть, особенно его прошения на безмолвие, на самом деле были не только результатом подвижнического рвения монаха, но и, как нам теперь известно, исполнением воли Божией. А это и есть цель жизни христианина на земле.

Источник

^[1] Старец Паисий Святогорец. Путь к святости. Автор-составитель О.В. Орлова. М.: Фонд сохранения духовно-нравственной культуры «Покров», 2014. С. 46.
Здесь и далее: Старец Паисий Святогорец. Путь к святости.

^[2] Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. Слова. Т. 2. «Духовное пробуждение», М. Святая гора, 2008. С. 371.

^[3] Иеромонах Исаак. Житие старца Паисия. М.: Изд. дом «Святая гора», 2013. Ч. 2. С. 24.
Здесь и далее: Житие старца Паисия.

^[4] Старец Паисий Святогорец. Путь к святости. С. 42.

^[5] Житие старца Паисия. Ч. 2. С. 273.

^[6] Там же.

^[7] Блаженной памяти старец Паисий Святогорец. Слова. Т.1. «С болью и любовью о современном человеке», М. Святая гора, 2008. C. 241.
Здесь и далее: Слова старца Паисия. Т. 1.

^[8] Старец Паисий Святогорец. Путь к святости. С. 67.

^[9] Игнатий (Брянчанинов), свт. Творения: в 8-ми тт. М., 2008. Т. 1: Аскетические опыты. С. 296.

^[10] Там же. С. 259.

^[11] Житие старца Паисия. Ч. 2. С. 17.

^[12] Там же. Ч. 1. С. 103.

^[13] Там же. С. 93.

^[14] Слова старца Паисия. Т. 1. С. 65.

^[15] Старец Паисий Святогорец. Письма. М. Святая гора, 2008. С. 209.

^[16] Житие старца Паисия. Ч. 1. С. 109.

^[17] Там же. С. 104–105.

^[18] Там же. С. 150.

^[19] Там же.

^[20] Там же. С. 159.

^[21] Там же. С. 170.

Он представил сёстрам новое издание фонда — книгу «Житие преподобного Паисия Святогорца» в своём переводе на украинский, а также рассказал необычайно интересную историю возникновения этого перевода.

***

Мне очень хотелось приехать к вам с этой книгой, потому что на протяжении всей работы я помнил, где и когда родилась идея перевода.

Это было лето 2016 года. Приехали из Греции два монаха — отец Паисий и отец Хризостом — и мы с ними были у вас в гостях. Я сидел на этой же скамейке и переводил вашу с ними беседу. И на вопрос о книге «Житие преподобного Паисия Святогорца», написанной сёстрами монастыря в Суроти, отцы ответили, что это лучшее, что написано о старце.

Мне тогда очень захотелось попробовать взойти на этот Эверест. Этот путь стал путём послушания и терпения. Закончив текущие проекты, только в феврале 2018 года я написал официальное письмо в Суроти — на бланке, красивое, с самыми почтительными оборотами… Но ответа не последовало. Прошло несколько месяцев. В одну из поездок с лаврской братией в Грецию мы заехали в Суроти, и я дерзнул спросить о судьбе моего запроса. Мне ответили, что вряд ли я получу благословение на перевод книги о преподобном, и основная причина — что я мирянин.

С глубокой печалью в сердце я садился в автобус и, когда мы ещё не покинули территорию монастыря, обратился к преподобному Паисию: «Батюшка, если ты хочешь, чтобы был этот перевод, то помоги мне, пожалуйста, сам! А если не хочешь, то я смирюсь, только дай силы».

Признаться, ещё долго я потом уговаривал старца мне помочь, пытался с ним договориться… Искал среди своих знакомых кого-то, кто мог бы замолвить за меня словечко, но никто не находился.

Однажды мы были у любимого ученика старца Паисия, отца Евфимия (он после кончины иеромонаха Исаака заканчивал его книгу также о житии Преподобного) и я решился в последний момент перед уходом рассказать о своей проблеме. Он выслушал и сказал только: «Ну, будем молиться». Спрашивал и некоторых греческих архиереев, как мне быть. И владыка Николай посоветовал привезти в Суроти всё, что я переводил, показать — и положиться на волю Божию. Я так и сделал.

На обратном пути после съёмок фильма «Живое слово из Маруды» в июле 2018 года мы заехали в Суроти, встретились с игуменией, матушкой Панагудой, я рассказал ей о разных наших проектах, показал и подарил книги, и мы уехали. Продолжалась работа над другими проектами… И вдруг в конце октября мне звонит матушка Панагуда и сообщает, что на недавнем Духовном соборе они решили дать мне благословение на перевод! Меня переполнила великая радость! Было чувство, что я оторвался от земли…

Закончились восемь месяцев ожидания, борьбы с моей гордостью, — благословение пришло тогда, когда я перестал добиваться, чтобы было по-моему, успокоился и тем самым дал действовать благодати Божией.

К переводу удалось приступить в январе 2019 года. И тоже было непросто: то не хотелось переводить, то приходилось работать на чужом компьютере, то в самолёте, то мне трудно было понять, что именно имеется в виду, так как я не видел тех мест, о которых шла речь, — особенно в процессе работы над первыми главами.

Я понял, что мне необходимо посетить два места: Коницу и келью Животворящего Креста. В Конице и находящемся неподалёку монастыре Стомион мы побывали в ноябре 2019 года, я увидел важные для своей работы места — подвал, где преподобный Паисий прятался долгое время от повстанцев, где он жил с лошадями и мулами; каньон, реку, тропы, ведущие к монастырю Стомион. Потом была поездка на Афон, где мы посетили келью Животворящего Креста. Вернувшись, я внёс значительные изменения в текст перевода и, видя своё вдохновение , наметил себе окончание работы на конец года.

В конце декабря я закончил перевод, начались редакторские процессы, продолжавшиеся до июня. Пришло время решать, какой будет книга, выбирать бумагу, подбирать обложку. По договору с монастырём в Суроти, я не имел права менять формат книги, убирать или добавлять фотографии…

Нам очень хотелось, чтобы полиграфически книга была тёплой, приятной, мягкой — под стать самому преподобному Паисию, — чтобы к ней хотелось возвращаться, чтобы, даже не имея возможности читать, хотелось подержать её в руках. Исходя из этого мы долго вместе со специалистами искали материалы для создания книги, к которой захочется возвращаться. В канун Успения Пресвятой Богородицы мы получили из типографии тираж. Вот теперь книга жития старца Паисия Святогорца на украинском языке здесь у вас, в месте, где, верю, сам Преподобный подсказал эту идею.

Большую часть времени отец Алексий подвизается на Афоне. Его визиты в Киев редки, потому для нас его приезд, ставший возможным благодаря приглашению духовника обители епископа Ионы, стал большим подарком от Божией Матери — покровительницы Святой Горы.

После службы батюшка беседовал с сёстрами и затронул важные духовные вопросы.

Как «перемолоть» благодать

Естественно, на Афоне есть большая, огромная благодать. Но там и подвизаться нужно по-серьёзному. Ведь благодать нужно принять, нужно её усвоить. Усваивается же благодать через скорби. Многие этого не понимают, ищут лёгкой жизни.

Вот, например, висит фрукт. Но чтобы его усвоить, нужно многое сделать. Нужно его вырастить. Нужно его сорвать, пережевать, и чтобы желудок его переварил. Так и с духовной пищей. Благодать нужно стяжать, нужно её принять, «перемолоть» её, очень тщательно, чтобы она усвоилась. И «зубы», которые её перемалывают, — это скорби, как такие жернова. Только тогда душа её усваивает.

Кто такой подвижник? Подвижник — это тот человек, который в терпении живёт и переносит то, что Господь ему посылает. В книгах всё красиво написано о подвижниках. Вот старец Паисий — был чудотворец и всем помогал… А какой это крест! Помимо келейных занятий, труда, молитвы — выслушивать людей. И какие скорби он переносил, болезни. А старец Иосиф Исихаст или старец Силуан! Это очень сложно. Но у нас есть братья, которые так подвизаются.

Подвиги совершаются по благодати, но на них нужно решиться. Если человек решится подвизаться, то благодать помогает. А если будет делать себе поблажки, благодать отступит.

Почему допускаем ошибки
Любой человек может призывать имя Божие. Даже обязан. Но у монахов это «специализация» — быть всегда с Богом посредством Иисусовой молитвы.

…Отец Григория Паламы был помощником сенатора. И он занимался Иисусовой молитвой. Причём так, что, будучи на заседаниях при императоре, где решались государственные вопросы, настолько уходил в себя, что часто не слышал, о чём говорит император. Император смеялся над ним, говорил — вот, опять Андроник молится, но очень его любил, потому что его советы всегда были очень мудрыми и дельными. И вот от такого отца произошёл такой сын.

Призывая имя Божие, мы привлекаем благодать. Благодать имеет свойство духовного огня. Как железо, положенное в огонь, расплавляется, становится единым с огнём, не теряя своего естества, так же и наш ум, будучи пленённым памятью Божией, расплавляется, становится единым с благодатью. И как железо посредством огня очищается от всякой ржавчины и нечистоты, так же и ум человеческий, соединяясь с Божеством, очищается от всех нечистых мыслей.

Старец Силуан говорит, что непрестанная молитва — это непрестанная память о Боге. А непрестанная память о Боге рождает сердечное сокрушение. Память о Боге очищает ум, а сокрушение — очищает сердце. Это даёт силы и бодрость телу для трудов и для бодрствования.

Молитва заключается не в словах, а в духовных чувствах по отношению к Богу. Если наш ум не соединён с Богом, то мы делаем человеческие ошибки, так как смотрим на всё через сердце, повреждённое страстями.

Слышать совесть

Очень важно делать всё в своё время, не откладывать на потом то, что нам подсказывает совесть.

Наша задача — слышать через молитву нашу совесть и исполнять то, что она говорит. Нужно держаться в этом божественном потоке, потому что как только мы от него уходим и спускаемся к своему страстному сердцу — начинаются проблемы. «Непрестанно молитесь, всегда радуйтесь», — это для всех сказано.

От молитвы человек не может впасть в прелесть. Покаяние не может привести к прелести. Прелесть бывает только от недостатка смирения и понятия того, кто мы такие. От забывания того, что от нас ничего хорошего ждать не приходится. Поэтому в прелесть можно впасть и не молясь Иисусовой молитвой, а просто ходя в храм. Так как гордость всё приписывает себе, а смирение всё приписывает Богу.

Рецепт примирения с ближним

Если человек в немирности, он уже ничего не может нормального сделать. В первую очередь, нужно примириться с Богом. Почему мы не можем друг друга простить? Потому что искренне не просим прощения. Обижая ближнего, мы обижаем Бога. И только примирившись с Богом, можно просить прощения у человека. Если этого осознания нет — у нас тысяча оправданий себя. Иисусова молитва в этом помогает. Потому на Афоне всё завязано на Иисусовой молитве.

Мы должны учиться друг к другу очень ласково обращаться. Доброе слово и злых делает добрыми, а злое — и добрых делает злыми. Ласково, но без ласкательств. Ласкательство, человекоугодие, как правило, потом превращается в ненависть. А любовь — это не сюсюканье, а жертвенность и взаимовыручка.

Как быть услышанным

Нужно смотреть на то, насколько человек готов воспринять знания о молитве. Был один интересный случай. Я был в одном подмосковном монастыре. Зашёл в храм, приложился к святыням, и вдруг подходит ко мне одна из трёх стоявших там бабушек-уборщиц. Говорит мне: «Можно задать Вам один вопрос?» — «Конечно», — отвечаю я. И она спрашивает об Иисусовой молитве. «Я пытаюсь её говорить, но ничего не получается. Не могли бы Вы объяснить, как молиться Иисусовой молитвой?». Думаю — как этой бабушке всё объяснить? И вдруг ко мне приходит мысль: молиться нужно так, как сын обращается к отцу, подходит к нему и шепчет ему на ухо, плачет ему, умоляет его. У бабушки вдруг открылась душа — её вдруг осенило: «Как просто! Оказывается, это так просто!»

Бывает, что человек что-то спрашивает, а ты не знаешь заранее ответа на вопрос. Но Господь ради этого человека тебя просвещает. Если только этот человек хочет получить ответ от Бога.

***

Молитва нам дана для того, чтобы мы боролись со своими страстями. Если мы читаем молитву и побеждаемся страстями, значит, мы где-то допускаем ошибки.

Или же так Господь нам показывает наше несовершенство, чтобы наша молитва к Нему была совершенная и сокрушённая.